Был один такой миг, когда, если бы она повернула голову и заговорила, слова ее хлестнули бы не хуже, чем бич.
Но она закрыла глаза, и кошмар рассеялся – осталась только умнейшая на свете женщина, которая стояла в нескольких шагах от нее и, как последняя дурочка, не знала, что и думать.
Единственной местью Изабеллы было молчание, длящее неизвестность.
Она продержала мадам Мерль в этом немыслимом состоянии какое-то время, вероятно показавшееся этой даме достаточно долгим, ибо она в конце концов опустилась на стул, что уже само по себе являлось признанием в беспомощности.
Тогда Изабелла медленно повернула голову и посмотрела на нее сверху вниз.
Мадам Мерль была очень бледна, она, в свою очередь, впилась взглядом в лицо Изабеллы, но, что бы она там ни прочла, опасность для нее миновала.
Изабелла никогда не бросит ей обвинения, не упрекнет – быть может, для того, чтобы не дать возможности оправдываться.
– Я пришла попрощаться с Пэнси, – сказала наконец Изабелла. – Сегодня вечером я уезжаю в Англию.
– Уезжаете сегодня вечером в Англию? – повторила, не двигаясь с места и подняв на нее глаза, мадам Мерль.
– Я еду в Гарденкорт.
Ральф Тачит при смерти.
– Для вас это большая потеря. – Мадам Мерль пришла в себя и поспешила выразить сочувствие.
– Вы едете одна?
– Да, без мужа.
Тихий невнятный возглас мадам Мерль означал, очевидно, что мир этот далек от совершенства.
– Мистер Тачит всегда меня недолюбливал, но мне жаль, что он умирает.
А матушку его вы увидите?
– Да, она возвратилась из Америки.
– Было время, когда она очень меня жаловала, но потом переменилась ко мне.
Другие тоже переменились, – добавила мадам Мерль со сдержанным благородным пафосом.
Немного помедлив, она добавила: – Так вы снова посетите милый старый Гарденкорт.
– Вряд ли это доставит мне радость, – ответила Изабелла.
– Естественно… вы будете скорбеть.
И все же, должна сказать, из всех виденных мною домов, а перевидела я их немало, больше всего мне хотелось бы жить в Гарденкорте.
Не осмеливаюсь передать привет его обитателям, – продолжала мадам Мерль, – но самому Гарденкорту, если можно, от меня кланяйтесь.
Изабелла опять отвернулась.
– Пожалуй, мне пора к Пэнси.
Мне ведь надо поспеть к поезду.
В то время как она оглядывалась по сторонам, отыскивая выход, дверь отворилась, впустив одну из преподобных хозяек дома; та вошла с осмотрительной улыбкой, легонько потирая под длинными широкими рукавами пухлые белые руки.
Изабелла, узнав мадам Катрин, с которой была уже знакома, сказала, что ей хотелось бы как можно скорей повидаться с мисс Озмонд.
Судя по виду мадам Катрин, осмотрительность ее удвоилась, тем не менее она ответила с приветливой улыбкой:
– Ей полезно будет повидаться с вами.
Я сама вас к ней провожу. – Потом она обратила свое учтиво настороженное лицо к мадам Мерль.
– Могу я еще ненадолго остаться у вас? – спросила та. – Здесь так хорошо.
– Если хотите, можете остаться у нас навсегда! – воскликнула преподобная сестра с лукавым смехом.
Она увела Изабеллу из приемной и, миновав несколько коридоров, поднялась с ней по бесконечной лестнице.
Все в этих помещениях было прочно и чисто, везде было голо и светло; вероятно, так должны выглядеть, подумала Изабелла, образцовые места заключения.
Мадам Катрин легонько толкнула дверь комнаты Пэнси и ввела посетительницу; скрестив на груди руки, она стояла и смотрела улыбаясь, как они подошли друг к другу и обнялись.
– Она очень вам рада, ей полезно повидаться с вами, – повторила она, заботливо пододвигая Изабелле самое удобное кресло.
Сама она не садилась, намереваясь, очевидно, удалиться. – Как вы находите нашу дорогую девочку? – спросила она, задерживаясь еще на секунду.
– Немножко бледной, – ответила Изабелла.
– Это от счастья, что видит вас.
Она очень довольна.
Elle eclaire la maison, – заявила милейшая сестра.
Пэнси, как и сказала мадам Мерль, была в скромненьком черном платье – возможно, оттого она и казалась такой бледной.
– Они очень добры ко мне… они обо всем подумали! – воскликнула она со свойственным ей стремлением всем угодить.
– Мы постоянно о вас думаем – вы наша любимая питомица, – заметила мадам Катрин; из ее тона явствовало, что благожелательность вошла у нее в привычку, а бремя любых забот она почитала своим священным долгом.
Тон этот оледенил Изабеллу: он как бы означал полный отказ от собственного «я», всемогущество церкви.
Когда мадам Катрин оставила их одних, Пэнси опустилась на колени и спрятала лицо в складках платья мачехи.
Некоторое время она не двигалась, между тем как Изабелла гладила ее по голове.