– Неужели никакой надежды? – спросила, стоя перед ней, Изабелла.
– Ни малейшей.
Да и не было никогда.
Жизнь его нельзя назвать удачной.
– Да, нельзя… зато ее можно назвать прекрасной. – Изабелла поймала себя на том, что уже пререкается с тетушкой, которая раздражала ее своей бесчувственностью.
– Не знаю, что ты под этим разумеешь. Уж что там может быть прекрасного, когда нет здоровья?
Какой у тебя странный дорожный костюм.
Изабелла взглянула на свое одеяние.
– У меня не было времени на сборы. Я надела первое попавшееся платье.
– Твои сестры расспрашивали меня в Америке про твои туалеты.
Видно, это главное, что их интересует.
Я не смогла им ответить… но у них, видно, правильное представление: даже твой скромный наряд сшит из черной парчи.
– Я кажусь им куда более блестящей, чем оно есть на самом деле; я не решаюсь открыть им правды, – сказала Изабелла. – Лили писала мне, что вы у нее обедали.
– Она четыре раза звала меня, один раз я приняла приглашение; ей следовало бы уже после второго раза оставить меня в покое.
Обед был превосходный, стоил, вероятно, уйму денег.
Муж ее страшно невоспитан.
Довольна ли я своим пребыванием там?
А почему, собственно говоря, я должна быть довольна?
Я ездила туда не удовольствия ради.
Сообщив эти интересные подробности, миссис Тачит сразу же рассталась с племянницей – через полчаса им предстояло встретиться за дневной трапезой.
Во время завтрака дамы сидели друг против друга за весьма сократившимся столом в наводящей уныние столовой.
Здесь Изабелла очень скоро убедилась, что тетушка ее совсем не так бесчувственна, как это кажется, и в ней пробудилась прежняя жалость к этой женщине, неспособной к взлетам, сожалениям, разочарованиям, прожившей жизнь сухарем.
Каким для нее было бы сейчас благом, если бы в свое время она познала поражения, ошибки, даже раз-другой стыд.
Уж не томится ли она по такому обогащающему сознание опыту, подумала Изабелла, и не пытается ли втайне ощутить вкус хотя бы похмелья, хотя бы оскомины, набитой пиршеством жизни: будь то свидетельства душевной боли или трезвые забавы раскаяния?
С другой стороны, наверное, ей страшно становиться на путь раскаяния, неизвестно, куда он может завести.
Так или иначе Изабелла поняла: тетушка ее начинает вдруг смутно прозревать – что-то она в жизни упустила и теперь ей предстоит старость, лишенная воспоминаний.
Ее маленькое заострившееся личико казалось трагическим.
Она сообщила племяннице, что Ральф все так же неподвижен, но, скорей всего, Изабелла еще до обеда сможет с ним увидеться.
Помолчав несколько секунд, она добавила, что накануне он виделся с лордом Уорбертоном. Известие это слегка встревожило Изабеллу, напомнив о близком соседстве его светлости и о возможности в любую минуту случайно оказаться с ним лицом к лицу.
Такую случайность вряд ли можно счесть счастливой: не для того она приехала в Англию, чтобы снова вести борьбу с лордом Уорбертоном.
Это не помешало ей, однако, сказать тетушке, что он очень заботлив по отношению к Ральфу; ей самой довелось наблюдать это в Риме.
– Сейчас у него другое на уме, – возразила миссис Тачит и замолчала.
Она так и впилась в Изабеллу взглядом.
Изабелла поняла, что в ее словах есть какой-то скрытый смысл и тут же догадалась – какой.
Но, отвечая, она постаралась ничем не обнаружить своей догадки; сердце у нее забилось сильнее, ей нужно было выиграть время.
– Ах да… палата лордов и все тому подобное.
– У него не лорды на уме, а леди.
По крайней мере одна. Он оповестил Ральфа, что помолвлен и не сегодня-завтра женится.
– Женится – вот как! – воскликнула Изабелла легким тоном.
– Ну разве что расторгнет помолвку.
Он почему-то считал, что Ральфу это интересно.
Бедный Ральф все равно не сможет пойти на свадьбу, хотя, по-моему, она состоится очень скоро.
– Кто же невеста?
– Девица знатного рода, леди Флора, леди Фелисия – словом, что-то в этом духе.
– Я очень рада, – сказала Изабелла. – Как видно, это внезапное решение?
– Насколько я понимаю, весьма: трехнедельный роман.
Помолвку только что огласили.
– Я очень рада, – повторила уже более подчеркнуто Изабелла.
Она знала, тетушка за ней наблюдает, пытаясь уловить признаки должной досады, и желание не выказать их помогло Изабелле произнести эту фразу с живейшим удовлетворением, чуть ли не со вздохом облегчения.
Миссис Тачит разделяла ходячее мнение, будто женщины, даже замужние, рассматривают женитьбу своих бывших обожателей как личное оскорбление.