Он открыл глаза, узнал ее и пододвинул свою бессильно лежавшую руку, чтобы Изабелле удобнее было ее взять.
Но говорить Ральф не мог, он снова закрыл глаза и не шевелился, только держал ее руку в своей.
Она сидела с ним долго, пока не возвратилась сиделка; но Ральф не подавал больше признаков жизни и мог бы скончаться прямо у нее на глазах – он уже являл собой образ и подобие смерти.
Еще в Риме казалось – он так плох, что дальше некуда, но сейчас все обстояло куда хуже и невозможны были никакие другие изменения – кроме одного.
На его лице застыло непонятное спокойствие; оно было неподвижно, как крышка гроба.
При этом от Ральфа остались только кожа да кости; когда он открыл глаза, чтобы поздороваться, у нее было такое чувство, будто она заглянула в бездонное пространство.
Сиделка возвратилась около полуночи, но часы эти не показались Изабелле долгими; для того она ведь и приехала.
Да, если она приехала, чтобы ждать, ей предоставлена была полная возможность, ибо на три дня он замер в каком-то благодарном молчании.
Он узнавал ее и несколько раз как будто хотел заговорить, но голос ему не повиновался.
И он снова закрывал глаза, словно тоже чего-то дожидаясь – чего-то, что рано или поздно должно было наступить.
Он был так тих, что порой ей казалось, будто предстоявшее уже произошло, и тем не менее ее ни на секунду не покидало ощущение, что они все еще вместе.
Но не всегда они были вместе. Выпадали другие часы, когда она бродила по опустелому дому и в ушах у нее звучал голос, который не был голосом бедного Ральфа.
Она жила в постоянном страхе, ей представлялось вполне возможным, что муж пожелает ей написать.
Но он хранил молчание, и она получила только письмо из Флоренции, от графини Джемини.
Наконец Ральф заговорил – это было на третий вечер после ее приезда.
– Мне сегодня лучше, – прошептал он вдруг, прерывая ее сумеречно-безмолвное бдение. – Думаю, я смогу говорить. – Она опустилась на колени у изголовья, взяла его исхудалую руку в свою, попросила не делать усилий, не уставать.
Лицо Ральфа, неспособное уже к игре мышц, рождающей улыбку, было серьезно, но сам он явно не утратил умения остро чувствовать все несообразное.
– Что с того, если я устану? Для отдыха у меня впереди вся вечность.
Почему же мне не сделать усилия, когда оно последнее?
Людям, по-моему, перед концом обычно становится лучше?
Я часто об этом слышал. Этого-то я и ждал, ждал с той минуты, как вы появились.
Несколько раз я даже пробовал… – боялся, вы устанете сидеть здесь. – Он говорил медленно, мучительно запинаясь, с долгими передышками; казалось, его голос доносится издалека.
Во время пауз он лежал, обратив к Изабелле лицо, глядя огромными немигающими глазами прямо ей в глаза. – Какая вы милая, что приехали, – продолжал он. – Я так и думал, но не был уверен.
– Я сама не была уверена, пока не приехала, – сказала Изабелла.
– Вы сидели совсем как ангел у моей кровати.
Помните, что говорится про ангела смерти?
Он самый из них прекрасный.
Такой были вы; как будто вы меня дожидались.
– Я дожидалась не вашей смерти, я дожидалась… этого.
Это не смерть, Ральф, дорогой мой.
– Не для вас… нет.
Когда видишь, как умирают другие, с особой силой ощущаешь, что жив.
Это само чувство жизни… сознание, что мы остаемся.
И у меня оно было… даже у меня.
А теперь я только на то и гожусь, чтобы внушать его другим.
Для меня все кончено. – Он замолчал.
Изабелла ниже и ниже склоняла голову, пока не уткнулась лицом в свои руки, сжимавшие обе его.
Теперь она не видела Ральфа, зато его далекий голос звучал у самого ее уха. – Изабелла, – сказал вдруг Ральф, – хорошо, если бы и для вас все было кончено. – Она ничего не ответила – просто разрыдалась, по-прежнему стоя на коленях и спрятав лицо.
Он молча лежал и слушал ее всхлипывания; наконец у него вырвалось наподобие скорбного стона: – Вот что вы для меня сделали!
– А что вы сделали для меня? – воскликнула она в крайнем волнении, приглушенном отчасти ее позой.
Позабыт был всякий стыд, всякое желание скрыть что-либо.
Он должен знать, она хочет, чтобы он знал, – тогда близость их будет полной, а душевной боли он уже недоступен. – Вы сделали для меня… вы сами знаете.
О Ральф, вы были для меня всем!
А что я для вас сделала… что я могу сделать сейчас?
Я готова умереть – только бы вы жили.
Да я и не хочу жить. Я готова умереть, только бы нам не расставаться. – От слез и отчаяния у нее так же прерывался голос, как у него.
– Вы со мной не расстанетесь… вы сохраните меня.
Сохраните в своем сердце. Я буду к вам еще ближе.
Жизнь – лучше, Изабелла, в жизни есть любовь.
Смерть хороша… но в ней нет любви.