– Я так и не поблагодарила… так ничего и не сказала… так и не стала той, какой следовало, – продолжала Изабелла.
Ей страстно хотелось излить душу, покаяться, целиком отдаться горю.
Все беды ее слились сейчас воедино, переплавились в эту душевную боль. – Что вы должны были думать обо мне?
Но откуда мне было знать?
Я никогда и не узнала бы, и если сейчас знаю, то потому, что не все же люди настолько глупы.
– Бог с ними, с людьми, – сказал Ральф. – Пожалуй, я рад с ними распрощаться.
Она подняла голову и руки со стиснутыми пальцами; какое-то мгновение она словно молилась глядя на него.
– Так это правда… правда? – спросила она.
– Правда, что вы глупы?
О нет, – сказал Ральф, явно пытаясь острить.
– Что вы сделали меня богатой… что все, что у меня есть, – ваше?
Он отвернулся и некоторое время молчал.
Наконец ответил:
– Не стоит об этом говорить… это не принесло вам счастья. – Он опять медленно обратил к ней лицо; они снова смотрели друг на друга. – Не будь этого… не будь этого… – И он замолк. – Думаю, я погубил вас, – сказал он горестно.
Она была твердо уверена, что Ральф недоступен душевной боли, он как бы принадлежал уже тому миру.
Но даже и без этой уверенности она продолжала бы говорить – ей все стало неважно сейчас, и единственным просветом в беспросветном ее отчаянии было сознание, что они вместе смотрят правде в глаза.
– Он женился на мне ради денег, – сказала она.
Ей хотелось сказать все, она боялась, что он может умереть и ей это не удастся.
Он пристально взглянул на нее своими неподвижными глазами, а потом впервые за все время опустил веки.
Но в следующее же мгновение снова поднял их и ответил:
– Он был очень в вас влюблен.
– Да. Но никогда не женился бы на мне, будь я бедна.
Это не в обиду вам, Ральф.
Мне ли вас укорять!
Я только хочу, чтобы вы поняли.
Я всегда старалась скрыть от вас, но теперь это ни к чему.
– Я всегда понимал, – сказал Ральф.
– Я так и думала, но не хотела этого.
А сейчас хочу.
– Для меня это – не укор… для меня – это счастье, – ответил Ральф, и голос его в самом деле был полон невыразимой радости.
Она снова склонила голову и прижалась губами к его руке. – Я всегда понимал, – продолжал он, – хотя это было так дико, так горько.
Вам хотелось видеть жизнь своими глазами, а вам не давали, вас за это наказывали, буквально перемалывали жерновами условностей.
– О да, я очень наказана, – плакала навзрыд Изабелла.
Несколько секунд Ральф слушал, как она плачет, потом сказал:
– Он очень был взбешен вашим отъездом?
– Да, мне это далось нелегко.
Но мне все равно.
– Значит, между вами все кончено?
– Нет, думаю, ничего не кончено.
– Неужели вы к нему вернетесь? – спросил, задыхаясь, Ральф.
– Не знаю… не решила.
Я задержусь здесь, пока можно будет.
Ни о чем не хочу думать… да и к чему?
Для меня существуете сейчас только вы, и этого пока довольно, еще немного это продлится.
Вот я стою на коленях, держу вас, умирающего, в объятиях и так счастлива, как давно уже не была.
Я хочу, чтобы и вы были счастливы… не думали ни о чем печальном, просто чувствовали бы, что я рядом и люблю вас.
Зачем нам боль?
В такие часы, как этот, что нам за дело до боли?
Есть же нечто, более глубокое, чем самая глубокая боль.
Ральфу, очевидно, с каждой минутой все труднее становилось говорить; ему приходилось дольше пережидать, не сразу удавалось собраться с мыслями.