Тогда мой разговор с вами не имел смысла, но сегодня я могу вам помочь.
То ли потому, что ей было страшно, то ли такой голос во мраке поневоле кажется ниспосланным свыше, она не могла сказать, но слушала она Каспара, как никогда и никого; слова его глубоко западали ей в душу.
Все ее существо словно замерло, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы все же ответить.
– Как вы можете мне помочь? – секунду спустя тихо спросила она, точно придала большое значение его словам и желала, чтобы ее посвятили в подробности.
– Убедив вас довериться мне.
Теперь я знаю – сегодня я знаю.
Помните, о чем я спрашивал вас в Риме?
Тогда я был в полном неведении.
Но сегодня я знаю из надежного источника; сегодня мне все ясно.
Вы хорошо сделали, что заставили меня уехать с вашим кузеном.
Он был хороший человек, благородный человек, таких людей на свете мало, и он рассказал, как у вас обстоит дело, все мне объяснил – он догадался о моих чувствах.
Тачит был ваш близкий родственник, и он поручил мне… до тех пор, пока вы в Англии… вас опекать, – сказал Гудвуд так, будто довод этот и вправду был очень серьезен. – Знаете, что он сказал мне, когда я видел его в последний раз… уже на смертном одре?
Он сказал:
«Сделайте для нее все, что можете, все, что она вам разрешит».
Изабелла мгновенно поднялась со скамьи.
– Какое право вы имели говорить обо мне?
– Но почему же… почему не имели, если мы говорили так? – спросил он настойчиво, не давая ей опомниться. – Он ведь умирал… когда человек умирает, все по-другому. – Сделав было движение, чтобы уйти, она остановилась; она слушала его еще напряженнее: он в самом деле изменился с прошлого раза.
Тогда его одолевала страсть, бесцельная и бесплодная, а сейчас – она чувствовала это всем своим существом – у него родился какой-то замысел. – Но и это неважно! – вскричал он с еще большим напором, хотя и не коснувшись на сей раз даже края ее платья. – Если бы Тачит не проронил ни слова, я все равно узнал бы.
Мне достаточно было посмотреть на вас, когда хоронили вашего кузена, чтобы понять, что с вами происходит.
Вам меня уже не обмануть. Бога ради, будьте же вы прямодушны с тем, кто так прямодушен с вами.
Ведь нет на свете женщины несчастнее вас, а ваш муж злобное исчадье ада.
Она набросилась на него так, словно он ее ударил.
– Да вы сошли с ума! – вскричала она.
– Я никогда еще не был более разумен; мне все до конца понятно, не думайте, что вам нужно защищать его.
Я больше не скажу о нем ни одного худого слова. Я буду говорить только о вас, – добавил Гудвуд быстро. – Зачем вам скрывать, как вы исстрадались.
Вы не знаете, что вам делать… где искать защиты.
Сейчас уже ни к чему притворяться, разве вы не оставили это позади, в Риме?
Тачит все знал, и я тоже знал, чего вам стоило приехать сюда.
Это может стоить вам жизни, ведь так?
Ну ответьте же… – Он подавил вспышку гнева. – Ну скажите хоть слово правды!
Когда я знаю весь этот ужас, могу ли я не рваться спасти вас?
Чтобы вы думали обо мне, если бы я стоял и спокойно смотрел, как вы возвращаетесь туда, где вас призовут к ответу?
Страшно помыслить, как ей придется за это расплачиваться, вот что сказал мне Тачит.
Это мне можно вам сказать… можно?
Он был таким близким вашим родственником! – снова с угрюмой настойчивостью пустил он в ход свой непонятный довод. – Да я скорей дал бы пристрелить себя, чем позволил бы кому-нибудь говорить при мне такие вещи, но он другое дело, я считал, что он вправе.
Это было уже после того, как Тачит возвратился домой… когда понял, что умирает, и когда я тоже это понял.
Мне все ясно: вам страшно возвращаться назад.
Вы совсем одна, вы не знаете, где искать защиты; вам негде ее искать, вы прекрасно это знаете.
Вот почему я хочу, чтобы вы подумали обо мне.
– Подумала о вас? – спросила Изабелла, стоя перед ним в густых сумерках.
Замысел, который смутно приоткрылся ей за несколько секунд до того, стал сейчас угрожающе понятен.
Слегка откинув назад голову, она изумленно его рассматривала, как какую-нибудь комету на небе.
– Вы не знаете, где вам искать защиты.
Вы найдете ее у меня.
Я хочу убедить вас довериться мне, – повторил Гудвуд.
Глаза у него сияли.
Помолчав, он продолжал: – Зачем вам возвращаться – зачем отдавать себя проформы ради на растерзание.
– Чтобы спастись от вас! – ответила она.
Но это лишь в малой мере выразило ее ощущение.
Главное заключалось в том, что ее никогда не любили.