– А вы не думаете, что они искренни? – спросила Изабелла.
– Отчего же. Они считают, что стараются всерьез, – согласился мистер Тачит. – Но по всему видно, что демократия прельщает их главным образом в теории.
Радикальные взгляды для них своего рода забава. Надо же чем-то забавляться, и, право, они могли придумать забавы куда хуже.
Видишь ли, живут они в роскоши, а передовые идеи – самая большая роскошь в их обиходе – удовлетворяют нравственное чувство и не грозят пошатнуть положение в обществе.
Ведь они очень пекутся о своем положении. Не верь, если кто-нибудь из этих господ станет убеждать тебя в обратном. Попробуй задень их, тебя тут же осадят.
Изабелла внимательно следила за ходом дядиных мыслей, которые он излагал с присущей ему своеобразной четкостью, и, хотя она мало что знала об английской аристократии, находила, что взгляды мистера Тачита вполне отвечают ее собственным представлениям о человеческой натуре.
Все же она позволила себе взять лорда Уорбертона под защиту.
– Мне не верится, что лорд Уорбертон просто фразер. Остальные меня не интересуют.
Но вот его мне хотелось бы испытать на деле.
– Избави меня бог от друзей! – процитировал мистер Тачит. – Лорд Уорбертон отличный молодой человек, я бы даже сказал, превосходнейший.
У него сто тысяч годового дохода.
На этом малом острове ему принадлежит пятьдесят тысяч акров земли, не считая многого другого.
У него с полдюжины собственных домов, постоянное место в парламенте – как у меня за моим обеденным столом.
У него изысканнейшие вкусы: он любит литературу, искусство, науку, милых женщин.
Но верх изысканности – приверженность к новым взглядам.
Последнее доставляет ему несказанное удовольствие – пожалуй, большее, чем все остальное, исключая, разумеется, милых женщин.
Старинный дом, в котором он здесь живет – как бишь его? Локли, – очень хорош, хотя наш, по-моему, приятнее.
Впрочем, какое это имеет значение? У него столько других!
Его взгляды, насколько могу судить, никому не причиняют вреда и меньше всего ему самому.
И даже если бы здесь произошла революция, он отделался бы пустяками.
Его не тронут, оставят целым и невредимым – к нему здесь слишком хорошо относятся.
– Значит, при всем желании мучеником ему не бывать, – вздохнула Изабелла. – Тяжелое у него положение.
– Нет, мучиться ему не судьба – разве что из-за тебя, – сказал старый джентльмен.
В ответ Изабелла покачала головой – не без некоторой меланхолии, что выглядело, пожалуй, даже забавно.
– Из-за меня никому не придется мучиться.
– Надеюсь, тебе тоже.
– Надеюсь.
Значит, вы, в отличие от Ральфа, не испытываете к лорду Уорбертону жалости?
Дядя посмотрел на нее долгим проницательным взглядом.
– Пожалуй, все-таки да, – мягко сказал он.
9
Обе мисс Молинью, сестры вышеупомянутого лорда, не замедлили пожаловать с визитом, и Изабелле очень понравились эти милые леди, на которых, как ей показалось, лежала печать своеобразия.
Правда, когда она поделилась этим наблюдением со своим кузеном, он заявил, что подобное выражение к ним решительно не подходит: в Англии наберется тысяч пятьдесят точно таких же молодых особ.
Однако, хотя ее гостьям и было отказано в своеобразии, некоторые достоинства за ними все-таки остались – удивительная мягкость и застенчивость в обхождении и большие круглые глаза, которые, как подумала Изабелла, походили на два озерца, два декоративных пруда, посреди партера, усаженного геранью.
– Во всяком случае, на здоровье им не приходится жаловаться, – отметила про себя Изабелла, решив, что это большое достоинство: среди подруг ее детства многие, к сожалению, были хилого сложения (от чего немало теряли), да и самой Изабелле случалось опасаться за свое здоровье.
Сестры лорда Уорбертона были уже не первой молодости, однако сохранили яркий, свежий цвет лица и почти детскую улыбку.
Большие круглые глаза, так восхитившие Изабеллу, светились ровным спокойствием, а облеченный в котиковый жакет стан отличался приятной округлостью.
Благожелательность переполняла их через край, так что они даже стеснялись ее выказывать, к тому же обе, видимо, страшились нашей юной героини, прибывшей с другого конца света, а потому изливали свое расположение к ней не столько словами, сколько взглядами.
Тем не менее они достаточно ясно выразили надежду, что Изабелла не откажется пожаловать на завтрак в Локли, где они жили с братом, и что впредь они будут видеться очень, очень часто.
Они также пожелали узнать, не согласится ли Изабелла приехать к ним на целые сутки: двадцать девятого у них собирается небольшое общество, и, возможно, ей будет приятно присоединиться к другим гостям.
– Никого особенно интересного мы не ждем, – сказала старшая сестра. – Но, смею надеяться, вы полюбите нас такими, какие мы есть.
– Я уверена, мне будет очень приятно в вашем доме. Вы прелестны именно такие, как есть, – ответила Изабелла, которая имела обыкновение не скупиться на похвалы.
Гостьи зарделись, а после их отъезда Ральф заметил кузине, что, если она будет расточать подобные комплименты этим бедным девицам Молинью, они подумают, что она решила попрактиковаться на них в ехидном остроумии: их в жизни никто не называл прелестными.
– У меня это вырвалось само собой, – оправдывалась Изабелла. – Как славно, когда люди спокойны, разумны и всем довольны.
Хотела бы я быть такой, как они.
– Упаси господь! – воскликнул Ральф с жаром.
– Непременно постараюсь стать на них похожей, – сказала Изабелла. – Интересно взглянуть, какие они у себя дома.
Несколькими днями позже желание ее исполнилось: в сопровождении Ральфа и его матушки она отправилась в Локли.
Когда они туда прибыли, обе мисс Молинью сидели в просторной гостиной (одной из многих в их доме, как выяснилось позже) среди моря блеклого ситца и сообразно обстоятельствам были одеты в черные бархатные платья.
У себя дома они понравились Изабелле даже больше, чем в Гарденкорте. Она еще раз подивилась их здоровому виду, и, если при первом знакомстве ей показалось, что им недостает живости ума – немалый недостаток в ее глазах, здесь, в Локли, она признала за ними способность к глубоким чувствам.