В голосе его вновь появилась та же интонация, и к ней примешался явный оттенок горечи – горечи столь внезапной и неоправданной, что Изабелла испугалась, уж не обидела ли она его.
Она часто слышала, что англичане весьма эксцентричны, и даже у какого-то остроумца читала, что в глубине души они самый романтичный из всех народов.
Неужели у лорда Уорбертона приступ романтического настроения и он устроит ей «сцену» в собственном доме, видя ее всего в третий раз?
Но, вспомнив, как он безупречно воспитан, она тут же успокоилась, и даже тот факт, что, выражая свое восхищение юной леди, доверившейся его гостеприимству, он дошел до предела, дозволенного приличиями, не пошатнул ее доброго мнения о нем.
Она оказалась права, полагаясь на его воспитанность, так как он улыбнулся и словно ни в чем не бывало возобновил разговор; в голосе его не осталось и следа той интонации, которая так смутила ее.
– Я не хочу сказать, что вы тратите время на пустяки.
Вас интересуют высокие материи – слабости и несовершенства человеческой натуры, особенности отдельных народов.
– Ну, что до последнего, – сказала Изабелла, – мне вполне хватило бы занятий на всю жизнь в собственной стране.
Но нам предстоит долгий путь, и тетушка, наверное, вскоре захочет уехать.
Она повернула назад, чтобы присоединиться к остальному обществу; лорд Уорбертон молча шел с нею рядом.
Но, прежде, чем они поравнялись с остальными, он сказал:
– Я буду у вас на следующей неделе.
Ее словно что-то ударило, но, оправляясь от удара, она подумала, что не могла бы, положа руку на сердце, сказать, будто ощущение это было так уж ей неприятно.
Тем не менее ответ ее прозвучал достаточно сухо.
– Как вам будет угодно.
Сухость эта не была расчетом кокетства – игра, которой она предавалась значительно реже, чем в это сочли бы возможным поверить ее недоброжелатели.
Ей просто стало немного страшно.
10
На следующий день после визита в Локли Изабелла получила письмо от своей приятельницы, мисс Стэкпол, и это письмо, на котором вместе с ливерпульским штемпелем красовались ровные буквы, выведенные проворными пальчиками Генриетты, произвело в ней приятное волнение.
«А вот и я, милая моя подруга, – писала мисс Стэкпол. – Наконец-то удалось вырваться.
Все решилось за день до моего отъезда из Нью-Йорка: в „Интервьюере" согласились наконец ассигновать мне требуемую сумму.
Я, как бывалый журналист, побросала вещи в сак и помчалась на конке к причалу.
Где ты сейчас и как нам встретиться?
Ты, наверно, гостишь в каком-нибудь старинном замке и уже выучилась говорить с настоящим английским произношением.
А, может быть, ты уже вышла замуж за лорда? Я втайне на это надеюсь: мне нужно получить доступ в самые высокие круги, и я рассчитываю на твои знакомства.
В „Интервьюере" ждут новых фактов об аристократии.
Мои первые впечатления (об англичанах вообще) не самые радужные, но мне хотелось бы обсудить их с тобой – ты ведь знаешь, при всех моих недостатках, поверхностными мнениями я не грешу.
Да! У меня для тебя интересные новости.
Пожалуйста, постарайся ускорить нашу встречу. Может быть, ты приедешь в Лондон (чудесно было бы вместе осмотреть этот город)? Или же пригласи меня к себе, где бы ты сейчас ни жила.
Я охотно приеду – ты же знаешь, как я всем интересуюсь и как жажду заглянуть поглубже в частную жизнь англичан».
Изабелла сочла за лучшее не показывать это письмо дяде, а лишь ознакомить с его содержанием, и мистер Тачит, как она и предполагала, тут же попросил от его имени заверить мисс Стэкпол, что будет очень рад видеть ее в Гарденкорте.
– Правда, она из пишущих дам, – сказал он. – Но она американка и, надеюсь, в отличие от ее предшественницы не станет делать из меня посмешище.
Ей такие субъекты, как я, конечно, не внове.
– Такие милые, несомненно, внове! – ответила Изабелла. Но на душе у нее было неспокойно: она не знала, куда может завести подругу писательский зуд, т. е. та сторона ее характера, которая менее всего удовлетворяла Изабеллу.
Все же она написала мисс Стэкпол, что ее с радостью примут под гостеприимный кров мистера Тачита, и быстрая на решения молодая американка тотчас сообщила о скором своем прибытии.
Она успела к этому времени добраться до Лондона и уже в столице села на поезд, шедший через ближайшую от Гарденкорта станцию, куда Изабелла с Ральфом и явились ее встречать.
– Интересно, полюблю ли я ее или возненавижу? – спросил Ральф, пока они прохаживались по платформе.
– И то и другое ей будет безразлично, – ответила Изабелла. – Она совершенно равнодушна к тому, что думают о ней мужчины.
– В таком случае мне как мужчине она не может понравиться.
Она, верно, страшна как смертный грех.
Что, она очень дурна собой?
– Напротив, прехорошенькая.
– Женщина-журналист! Репортер в юбке!
Любопытно будет взглянуть на нее, – сказал снисходительно Ральф.
– Легко смеяться над ней, но вовсе нелегко быть такой смелой, как она.
– Несомненно. Чтобы учинять насилие над людьми и нападать на них врасплох, нужно немало дерзости.
Как вы думаете, она и у меня захочет взять интервью?
– Конечно, нет.
Вы для нее недостаточно крупная персона.
– Посмотрим, – сказал Ральф. – Уверен, что она распишет нас всех, включая Банчи, в своем листке.