«Американцы и Тюдоры – заметки о Гарденкорте».
Мисс Стэкпол, не испытывая и намека на угрызения совести, протянула это письмо Изабелле, которая тотчас же заявила ей свой протест.
– По-моему, тебе не следует этого делать, по-моему, тебе не следует писать об этом доме.
Генриетта по обыкновению уставилась на нее.
– Но почему? Это как раз то, что всегда нравится читателям. И дом такой милый.
– Слишком милый, чтобы писать о нем в газетах. И дяде это совсем не понравится.
– Какие глупости!
Я не знаю человека, который не был бы потом доволен.
– Только не дядя и не Ральф.
Они сочтут, что ты злоупотребила их гостеприимством.
Мисс Стэкпол не выказала ни малейшего смущения. Она просто аккуратно обтерла перо о маленькую изящную перочистку – специальное приспособление, которое она привезла с собой – и убрала рукопись.
– Разумеется, я не стану этого делать, раз ты протестуешь. Но я жертвую отличной темой, так и знай.
– Разве мало других тем? Их полным-полно кругом.
Мы поедем с тобой по окрестностям. Здесь есть такие удивительные ландшафты.
– Ландшафты – не по моей части. Мне интересен человек.
Ты же знаешь, ничто человеческое мне не чуждо и никогда не было чуждо, – заявила мисс Стэкпол. – А мне гак хотелось изобразить твоего кузена. Американец – отщепенец.
Самый ходкий сюжет, а твой кузен на редкость интересный образец такого отщепенца.
Я осудила бы его со всей суровостью.
– Да он бы умер! – воскликнула Изабелла. – Не от суровости, от гласности.
– И прекрасно, если б мое письмо его убило, пусть не до конца, хоть чуть-чуть.
А с каким удовольствием я вывела бы твоего дядю. Он, на мой взгляд, не в пример более положительный тип – все еще верный сын Америки.
Великолепный старик. Неужели он может обидеться, если я воздам ему должное?
Изабелла с нескрываемым удивлением посмотрела на подругу: ее поражало, что такая натура, во многом вызывавшая ее восхищение, сплошь и рядом не выдерживала испытания.
– Ах, Генриетта, – сказала она, – в тебе совсем нет чувства скромности.
Генриетта густо покраснела, а ее блестящие глаза на мгновение наполнились слезами, что показалось Изабелле верхом непоследовательности.
– Ты очень несправедлива ко мне, – сказала мисс Стэкпол с достоинством. – Я никогда и слова не написала о себе.
– Нисколько не сомневаюсь! Однако, мне кажется, нужно быть скромным и в отношении других.
– Прекрасно сказано! – воскликнула Генриетта, вновь хватаясь за перо. – Дай-ка я запишу этот афоризм и после куда-нибудь вставлю.
Добродушнейшее существо, она уже полчаса спустя вновь обрела хорошее расположение духа, насколько оно может быть хорошим у пишущей дамы, которой не о чем писать.
– Я обещала освещать нравы, – сказала она Изабелле. – Как же мне теперь быть? Где взять идеи?
Раз ты не даешь мне писать об этом доме, укажи какой-нибудь другой, который можно описать.
Изабелла обещала подумать, а назавтра в разговоре с мисс Стэкпол ненароком упомянула о своей поездке в старинное поместье лорда Уорбертона.
– Вот куда ты должна меня отвезти! – воскликнула мисс Стэкпол. – Это как раз то, что нужно.
Мне просто необходимо посмотреть, как живут аристократы.
– Отвезти тебя туда я не могу, – сказала Изабелла. – Но лорд Уорбертон на днях будет здесь, и ты сможешь познакомиться с ним и приглядеться к нему.
Но, если ты собираешься воспроизвести все его речи, придется мне предупредить его.
– Не надо, – взмолилась Генриетта. – Я хочу, чтобы он вел себя естественно.
– Для англичанина нет ничего естественнее, как держать язык за зубами, – сказала Изабелла.
Прошло три дня, однако никаких признаков того, что Ральф, как предсказывала ему кузина, потерял из-за американской гостьи голову, не обнаруживалось, хотя он проводил в ее обществе добрую половину дня.
Они вместе бродили по парку и сидели под деревьями, а в послеполуденные часы, когда так приятно кататься по Темзе, мисс Стэкпол занимала место в лодке, в которой до недавних пор у Ральфа была лишь одна спутница.
Ральф, в понятной своей растерянности от того размягчения, которое испытывал в обществе кузины, был уверен, что мисс Стэкпол не затронет ни единой его чувствительной струнки, – и ошибся: корреспондентка «Интервьюера» веселила его, а он уже давно решил, что постарается увенчать свои угасающие дни идущим crescendo весельем.
С другой стороны, поведение Генриетты не всегда свидетельствовало в пользу утверждения Изабеллы, будто ее подруга полностью безразлична к мнению о себе мужчин: бедный Ральф, надо думать, представлялся ей досадной загадкой, и нравственный долг повелевал ей эту загадку решить.
– Чем он занимается? – спросила она Изабеллу в первый же вечер. – Так и ходит весь день, засунув руки в карманы?
– Ничем, – улыбнулась Изабелла. – Он рыцарь праздности.
– Какой срам! И это когда я вынуждена работать не разгибая спины, – заявила мисс Стэкпол. – Ах, как мне хочется выставить его на всеобщее обозрение.
– Он очень слаб здоровьем; работать ему не по силам, – вступилась за Ральфа Изабелла.
– Фу, какие глупости!
Я же работаю, когда больна! – ответила ей подруга.
Позднее, усаживаясь в лодке, чтобы принять участие в прогулке по Темзе, она вдруг заявила Ральфу, что тот, должно быть, ненавидит ее и рад бы утопить.
– Ну что вы, – сказал Ральф. – Я люблю изводить свои жертвы медленной пыткой.