Тем более что вы такой интересный экземпляр.
– Вот именно. Вы всячески изводите меня.
Одно утешение – я возмущаю все ваши предрассудки.
– Помилуйте! Какие предрассудки?
У меня, к несчастью, нет ни единого предрассудка.
Перед вами человек абсолютно нищий духом.
– Нашли чем хвастаться! У меня их тьма, и преприятнейших.
Конечно, я мешаю вам флиртовать, или как это там у вас называется, с вашей кузиной. Но меня это мало трогает. Зато я оказываю ей добрую услугу – помогаю разобраться в вас до конца.
Она увидит, как мало в вас содержания.
– Да-да, вы уж разберитесь во мне, прошу вас! – воскликнул Ральф. – Так мало желающих взять на себя столь тяжкий труд.
И, взявшись за этот труд, мисс Стэкпол не жалела усилий, прибегая, как только ей предоставлялась такая возможность, к наиболее естественному в таких случаях способу – к опросу.
На следующий день погода испортилась, и Ральф, желая как-то развлечь гостью в пределах дома, предложил осмотреть картины.
Генриетта расхаживала по длинной галереи, а сопровождавший ее Ральф указывал на все лучшее, что составляло коллекцию его отца, называя художников и разъясняя сюжеты.
Мисс Стэкпол глядела на картины молча, никак не выражая своего мнения, и Ральф с благодарностью отметил про себя, что она не исторгает штампованных возгласов восхищения, которые так охотно расточали другие посетители Гарденкорта.
Надо отдать справедливость молодой американке – она не была падка на трафаретные фразы; говорила вдумчиво и небанально, хотя порою напряженно и чуть выспренно, словно образованный человек, объясняющийся на чужом языке.
Уже потом Ральф узнал, что когда-то она вела раздел по искусству в одном заокеанском журнале, однако, несмотря на это обстоятельство, в ее карманах не водилось разменной монеты восторгов.
И вот, после того как он подвел ее к очаровательному пейзажу Констебля, она вдруг обернулась и принялась, словно картину, разглядывать его самого.
– Вот так вы и проводите время? – спросила она. – Я редко провожу его столь приятно.
– Оставьте. Вы знаете, о чем я говорю, – у вас нет постоянного занятия.
– Ах, – сказал Ральф, – перед вами самый большой в мире бездельник.
Мисс Стэкпол перевела взор на Констебля, и Ральф привлек ее внимание к висевшей тут же небольшой картине Ланкре, изображавшей юношу в алом камзоле, чулках и брыжах; прислонившись к пьедесталу, на котором стояла статуя нимфы, он играл на гитаре двум дамам, сидящим на траве.
– Вот мой идеал постоянного времяпрепровождения, – сказал Ральф.
Мисс Стэкпол снова обернулась, и, хотя глаза ее были устремлены на картину, Ральф заметил, что она не уловила, в чем смысл сюжета; она обдумывала куда более важный вопрос.
– Не понимаю, как вас не заест совесть.
– У меня нет совести, дорогая мисс Стэкпол.
– Советую ее обрести.
Она вам понадобится, когда вы в следующий раз вздумаете поехать на родину.
– Мне, скорее всего, уже не придется туда поехать.
– Что, стыдно будет там показаться?
Ральф помедлил с ответом.
– У кого нет совести, – сказал он с мягкой улыбкой, – у того, надо полагать, нет и стыда.
– Ну и самомнение у вас, однако! – заявила Генриетта. – Вы считаете, что хорошо делаете, отказываясь от родной страны?
– От родной страны нельзя отказаться, как нельзя отказаться от родной бабушки.
Ни ту ни другую не выбирают – они составляют неотъемлемую часть каждого из нас, и уничтожить их нельзя.
– То есть вы пытались, но у вас ничего не вышло?
Интересно, как к вам относятся здесь.
– Англичане от меня в восторге.
– Потому что вы подделываетесь к ним.
– Ах, – вздохнул Ральф. – Согласитесь отнести мой успех, хоть частично, за счет врожденного обаяния.
– Не вижу у вас никакого врожденного обаяния.
Если оно и есть, то заимствованное – по крайней мере, живя здесь, вы немало потрудились, чтобы его позаимствовать.
Не скажу, что вам это удалось.
Я, во всяком случае, не придаю такому обаянию цены.
Займитесь чем-нибудь стоящим, вот тогда нам найдется, о чем поговорить.
– Превосходно. Только научите меня, что мне делать.
– Прежде всего вернуться на родину.
– Вернулся.
А потом?
– И сразу найдите себе серьезное занятие.
– В какой области?