Ральф отвел душу взрывом веселого смеха.
– Она – редкостный набор свойств, ваша Генриетта.
Неужели она думает, что я волочусь за ней?
– Нет, хотя в этом бывают повинны и американцы.
Но она явно думает, что вы переиначили ее слова, истолковали их в дурную сторону.
– Просто я подумал, что она делает мне предложение и принял его.
Разве это дурно?
– Дурно по отношению ко мне, – улыбнулась Изабелла. – Я вовсе не хочу, чтобы вы женились.
– Ах, дорогая кузина, как угодить вам обеим? – сказал Ральф. – Мисс Стэкпол заявляет мне, что жениться – мой первейший долг, а ее прямой долг – проследить, чтобы я не уклонялся от его выполнения.
– В ней очень сильно сознание долга, – сказала Изабелла серьезно. – Да, очень сильно, и все, что она говорит, подсказано им.
За это я ее и люблю.
Она считает недостойным вас – тратить такое богатство на себя одного.
Больше она ничего не хотела сказать.
Если же вам показалось, будто она пытается… завлечь вас, то вы ошиблись.
– Вы правы, я перемудрил, но мне и в самом деле показалось, будто она пытается завлечь меня.
Простите – это все мое испорченное воображение.
– Вы страшно самонадеянны.
Генриетта не имела на вас никаких видов, и ей в голову не могло прийти, что вы способны ее в этом заподозрить.
– Н-да, с такими женщинами, как она, надо быть тише воды, ниже травы, – смиренно сказал Ральф. – Поразительная особа.
Она невероятно обидчива – особенно если учесть, что другие, по ее мнению, обижаться не должны.
Она входит в чужие двери, не постучав.
– Да, – согласилась Изабелла, – она не хочет признавать дверные молоточки. Или, скорее всего, считает их излишней роскошью.
Она считает, двери должны быть распахнуты настежь.
Но я все равно люблю ее.
– А я все равно считаю крайне бесцеремонной, – откликнулся Ральф, естественно несколько смущенный тем, что дважды уже ошибся относительно мисс Стэкпол.
– Знаете, – улыбнулась Изабелла, – боюсь, она оттого мне так и нравится, что в ней есть что-то плебейское.
– Она была бы польщена, услышав ваши слова!
– Ну, ей я выразила бы это иначе.
Я сказала бы – оттого, что в ней много от «народа».
– Народ? Что вы знаете о народе? Что она о нем знает, если уж на то пошло?
– Генриетта – очень много, а я достаточно, чтобы почувствовать, что она в какой-то степени порождение великой демократии, Америки, американской нации.
Я не утверждаю, будто она воплощает все ее стороны, но этого нельзя и требовать.
Тем не менее она ее выражает, дает о ней весьма живое представление.
– Значит, мисс Стэкпол нравится вам из патриотических соображений.
Ну а у меня, боюсь, по тем же соображениям, вызывает решительный протест.
– Ах, – сказала Изабелла, как-то радостно вздыхая, – мне очень многое нравится: я принимаю все, что забирает меня за живое.
Если бы это не звучало хвастливо, я, пожалуй, сказала бы, что у меня очень разносторонняя натура.
Мне нравятся люди, во всем противоположные Генриетте, – хотя бы такие, как сестры лорда Уорбертона.
Пока я смотрю на этих милых сестер Молинью, они кажутся мне чуть ли не идеалом.
А потом появляется Генриетта, и сразу же побеждает меня, и не столько тем, что она есть, как всем тем, что стоит за нею.
– Вы хотите сказать, что вам нравится ее вид сзади, – вставил Ральф.
– А она все-таки права, – ответила ему кузина. – Вы никогда не станете серьезным человеком.
Я люблю мою большую страну, раскинувшуюся через реки и прерии, цветущую, улыбающуюся, доходящую до зеленых волн Тихого океана.
От нее исходит крепкий, душистый, свежий аромат. И от одежды Генриетты – простите мне это сравнение – веет тем же ароматом.
К концу этой речи Изабелла чуть зарделась, и румянец вместе с внезапным пылом, который она вложила в свои слова, был ей так к лицу, что, когда она кончила, Ральф еще несколько секунд стоял улыбаясь.
– Не знаю, зелены ли волны Тихого океана, – сказал он, – но у вас очень живое воображение.
Что же касается вашей Генриетты, то от нее разит Будущим, и запах этот только что не валит с ног.
11
После этого случая Ральф принял решение не перетолковывать высказываний мисс Стэкпол, даже когда они будут прямым выпадом против него.
Он напомнил себе, что люди в ее представлении простые, однородные организмы, он же, являясь образцом извращенной человеческой натуры, вообще не имеет права общаться с нею на равных.