– Не понимаю.
Разве, выйдя за меня замуж, вы не избираете определенный жизненный путь? Почему этот путь не ваш?
– Потому что не мой, – сказала Изабелла с чисто женской логикой. – Я знаю – не мой.
Я не могу пожертвовать… знаю, что не могу.
Бедный лорд Уорбертон буквально вытаращил на нее глаза, в каждом зрачке стояло по вопросу.
– Вы называете брак со мной жертвой?
– Не в тривиальном смысле.
Я обрела бы… обрела бы очень много.
Но мне пришлось бы пожертвовать другими возможностями.
– Какими же?
– Я не имею в виду… возможности лучше выйти замуж, – сказала Изабелла, и на щеках ее снова заиграл румянец.
Она замолчала и, нахмурившись, потупилась – словно отчаиваясь найти слова, которые могли бы прояснить ее мысль.
– Полагаю, что не слишком много возьму на себя, если скажу, что вы выиграете больше, чем потеряете, – заметил ее собеседник.
– Нельзя убегать от несчастья, – сказала Изабелла, – а если я выйду за вас замуж, я как бы попытаюсь укрыться от него.
– Не знаю, пытаетесь ли, но укроетесь непременно – в этом я честно сознаюсь! – воскликнул он, как-то судорожно улыбаясь.
– А это дурно! Это нельзя! – вскричала Изабелла.
– Ну, если вам так хочется страдать, зачем же причинять страдания мне.
Вас прельщает жизнь, полная страданий, меня же она не манит ничуть.
– Меня они тоже не прельщают.
Мне всегда хотелось быть счастливой, и мне всегда верилось, что я буду счастлива.
И всем так говорила – спросите кого угодно.
Но иногда мне начинает казаться, что я не найду счастья на необычных путях, отворачиваясь, отгораживаясь.
– Отгораживаясь? От чего?
– От жизни.
От ее обычных возможностей и опасностей, от того, что знает и через что проходит большинство людей.
На лице лорда Уорбертона мелькнула улыбка – проблеск надежды.
– Ах, дорогая мисс Арчер, – принялся он убеждать ее с жаром, – я отнюдь не берусь укрыть вас от жизни, от ее возможностей и опасностей.
Увы, это не в моих силах. Иначе, поверьте, я бы это сделал.
Вы, я вижу, превратно судите обо мне.
Помилуйте, я не китайский богдыхан.
Все, что я вам предлагаю, – это разделить со мной общий для всех удел в его относительно приятном варианте.
Общий удел!
Поверьте, ничего иного я для себя не ищу!
Заключите со мной союз, и обещаю вам – вы в полной мере испытаете все, что выпадает на человеческую долю.
Вам ничем не придется жертвовать – даже вашей дружбой с мисс Стэкпол.
– Вот уж кто будет против! – попыталась улыбнуться Изабелла, хватаясь, как за якорь спасения, за эту побочную тему и презирая себя за подобное малодушие.
– Вы имеете в виду мисс Стэкпол? – спросил его светлость с досадой. – В жизни не встречал особы, которая судила бы обо всем с таких вымученных теоретических позиций.
– Кажется, сейчас вы имеете в виду меня, – покорно согласилась Изабелла, снова отворачиваясь: в галерею в сопровождении Генриетты и Ральфа входила мисс Молинью.
Мисс Молинью не без робости обратилась к брату, напоминая ему, что ей нужно вернуться в Локли к вечернему чаю, к которому она ждет гостей.
Но, погруженный в свои мысли, на что у него было достаточно оснований, лорд Уорбертон, очевидно, не расслышал ее.
Он ничего не ответил, и она стояла перед ним, словно фрейлина перед его величеством королем.
– Ну, это уж из рук вон, мисс Молинью! – вмешалась Генриетта Стэкпол. – Уж если бы мне нужно было уехать, он уехал бы со мной немедленно.
Уж если я о чем-то попросила бы брата, он сделал бы это немедленно.
– О, Уорбертон делает все, о чем бы его ни попросили, – тотчас отозвалась мисс Молинью, застенчиво улыбаясь. – Сколько у вас картин! – продолжала она, поворачиваясь к Ральфу.
– Это только кажется, что их много, потому что они все собраны в одном месте, – сказал Ральф. – И это вовсе не так уж хорошо.
– А мне как раз очень нравится.
Жаль, что у нас в Локли нет своей галереи.
Я очень люблю картины, – продолжала мисс Молинью, обращаясь к Ральфу; она словно боялась, как бы мисс Стэкпол вновь не стала наставлять ее.
Генриетта явно не только привлекала, но и отпугивала ее.
– Да, иметь картины очень удобно, – сказал Ральф, который, по-видимому, понимал, какой образ мыслей приемлем для его гостьи.