Ей слишком многого нельзя.
Препятствия стоят перед ней на каждом шагу.
– Ну, все зависит от того, как она сама на это смотрит, – горячо возразила Изабелла. – Я уже не девочка и могу делать то, что считаю нужным, – я из породы независимых.
Надо мной нет ни отца, ни матери, я бедна, настроена на серьезный лад и не принадлежу к тем, кого называют «хорошенькими».
Мне нет нужды изображать из себя застенчивую примерную девицу – да я просто и не могу себе этого позволить.
Я положила за правило судить обо всем самой: лучше уж иметь ложные суждения, чем не иметь их вовсе.
Я не желаю быть овечкой в стаде – хочу сама распоряжаться собой и знать о мире и людях много больше, чем это принято сообщать молодым девушкам. – Она перевела дыхание, но Каспар Гудвуд не успел вставить и слова, как она продолжала: – Позвольте еще вот что сказать вам, мистер Гудвуд.
Вы упомянули, что боитесь, как бы я не вышла замуж.
Так вот, если до вас дойдут слухи, будто я намерена совершить этот шаг – о девушках их часто распространяют, вспомните, что я сказала вам о моей любви к свободе, и рискните в них усомниться.
Она говорила с такой страстной убежденностью, а глаза светились такой искренностью, что он поверил ей.
И по тому, как живо он откликнулся на ее слова, можно было заключить, что у него отлегло от сердца.
– Стало быть, вы решили просто попутешествовать год-другой?
Ну два года я вполне согласен ждать; можете делать все это время, что вам угодно.
Так бы с самого начала и сказали.
Я вовсе не жажду видеть вас примерной тихоней – я ведь и сам не из таких.
Вам хочется развить свой ум?
По мне вы и так достаточно умны, но если вам этого хочется – что ж, поездите по свету, посмотрите на разные страны, я буду только счастлив помочь вам всем, чем смогу.
– Вы очень великодушны, и я всегда это знала.
А если вы и в самом деле хотите мне помочь – сделайте так, чтобы нас разделяли сотни миль Атлантического океана.
– Не иначе как вы задумали что-то ужасное, – заметил Каспар Гудвуд.
– Все может быть!
Я хочу быть свободной, совсем свободной – пусть даже чтобы совершить что-то ужасное, коль скоро мне взбредет это на ум.
– Хорошо, – сказал он медленно. – Я возвращаюсь домой.
И он протянул ей руку, стараясь сделать вид, что вполне доволен и уверен в ней.
Однако она была уверена в нем больше, чем он в ней.
Не то что бы Гудвуд и в самом деле считал ее способной сделать «что-то ужасное», но при всем желании он не мог не видеть: то упорство с каким она отстаивала свое право на выбор не сулило ему ничего хорошего.
Изабелла же взяла его руку с чувством глубокого уважения; она знала, как сильно он любит ее, и ценила его благородство.
Они стояли, глядя друг на друга, рука в руке, и с ее стороны это было не только привычное рукопожатие.
– И прекрасно, – сказала она ласково, почти нежно. – Вы ничего не потеряете, поступив разумно.
– Но через два года я разыщу вас, где бы вы ни были, – ответил он с присущим ему мрачным упорством.
Наша юная леди, как мы видели, не отличалась последовательностью и, услышав подобную декларацию, тотчас изменила тон.
– Помните: я ничего не обещала – ровным счетом ничего! – И уже более мягко, желая дать ему возможность спокойно уйти, добавила: – И помните: меня не так-то легко прельстить.
– Вам скоро опротивеет ваша независимость.
– Может быть, даже наверное.
Вот тогда я буду рада вас видеть.
Положив ладонь на ручку двери, ведущей в спальню, она стояла, дожидаясь, когда гость наконец откланяется.
Но Каспар не находил в себе сил уйти: его поза выражала упорное нежелание расстаться с ней, а в глазах затаилась глубокая обида.
– Мне придется оставить вас, – сказала Изабелла и, толкнув дверь, крылась в спальне.
Там было темно, но через окно из двора гостиницы, разрежая темноту, проникал слабый свет, и Изабелла различила очертания мебели, тусклый отсвет зеркала и большую, с пологом на четырех столбиках, кровать.
Она стояла недвижно, вслушиваясь: наконец Каспар Гудвуд вышел из гостиной, и дверь за ним закрылась.
Изабелла постояла еще немного и вдруг в неудержимом порыве опустилась возле кровати на колени и уронила голову на руки.
17
Она не молилась, она дрожала – дрожала всем телом.
Ее вообще легко бросало в трепет – пожалуй, даже слишком легко, а сейчас она вся звенела, как растревоженная ударом пальцев арфа.
Правда, в таких случаях достаточно было закрыть крышкой футляр, натянуть снова полотняный чехол, но Изабелле хотелось самой подавить волнение, а коленопреклоненная поза, казалось, помогала унять дрожь.
Она ликовала – Гудвуд ушел, она избавилась от него и теперь испытывала такое ощущение, словно уплатила давно тяготевший над нею долг и получила заверенную по всей форме расписку.
Облегчение было огромное, а между тем голова ее клонилась все ниже и ниже: сознание торжества не покидало Изабеллу, заставляя сильнее колотиться сердце и наполняя его ликованием, но она знала, что это постыдное чувство – дурное, неуместное.
Прошло не меньше десяти минут, прежде чем она встала с колен и вернулась в гостиную, и даже тогда ее еще всю трясло.
Состояние это объяснялось двумя причинами – отчасти долгим препирательством с Каспаром Гудвудом, но в основном, боюсь, наслаждением, которое она испытала, проявив свою силу.
Она уселась в то же кресло и взяла в руки ту же книгу, но не раскрыла ее даже для виду.