– Куда именно? – осмелился спросить Ральф.
– В Букингемский дворец.
Он хочет показать мне дворец, чтобы я получила представление, как они там живут.
– Ну, мы оставляем вас в хороших руках и, наверно, в ближайшее время услышим, что вы приглашены в Виндзор, – сказал Ральф.
– Что ж, я непременно пойду, если меня позовут.
Страшен только первый шаг, а там уже я не боюсь.
Но все-таки, – добавила Генриетта, – не могу сказать, чтобы я всем была довольна. Мне очень тревожно за Изабеллу.
– Что она еще натворила?
– Ну, поскольку я уже ввела вас в курс дела, не беда, если расскажу вам еще кое-что.
Уж если я берусь за тему, то довожу ее до конца.
Вчера здесь был мистер Гудвуд.
У Ральфа округлились глаза, он даже покраснел немного – верный признак глубокого волнения.
Он вспомнил, как вчера, прощаясь с ним, Изабелла отвергла высказанное им предположение, будто она торопится покинуть Уинчестер-сквер, потому что ждет кого-то в гостинице Прэтта, и теперь его больно кольнула мысль о ее двоедушии.
«Но, с другой стороны, – поспешил он сказать себе, – почему она должна была сообщать мне, что назначила кому-то свидание?
Испокон века девушки окружали такие свидания тайной, и это всегда считалось только естественным».
И Ральф дал мисс Стэкпол весьма дипломатический ответ.
– А я-то думал, что при тех взглядах, какие вы излагали мне на днях, это должно было вас только порадовать.
– Что Гудвуд виделся с ней?
Конечно.
Я сама все и подстроила: сначала сообщила ему, что мы в Лондоне, а когда оказалось, что я проведу вечер в гостях, отправила ему еще одно письмецо – умный да разумеет.
Я надеялась, что он застанет ее одну, хотя, признаться, боялась, как бы вы не увязались провожать ее.
Вот он и явился сюда, но мог с тем же успехом остаться дома.
– Изабелла дурно обошлась с ним? – Лицо Ральфа просветлело, для него было большим облегчением узнать, что Изабелла не повинна в двоедушии.
– Не знаю в точности, что между ними произошло, только ничего хорошего она ему не сказала и отослала прочь, обратно в Америку.
– Бедный мистер Гудвуд, – вздохнул Ральф.
– Она, по-видимому, только и думает, как бы избавиться от него.
– Бедный мистер Гудвуд, – повторил Ральф.
Слова эти, по правде говоря, произносились им машинально и никак не выражали его мыслей, которые текли совсем в ином направлении.
– Говорите вы одно, а чувствуете другое.
Вам, полагаю, нисколько его не жаль.
– Ах, – отвечал Ральф, – соблаговолите вспомнить, что ваш замечательный друг мне вовсе незнаком – я ни разу его даже не видел.
– Зато я вскоре его увижу и скажу ему: не отступайтесь!
Я уверена, что Изабелла опомнится, – добавила мисс Стэкпол, – иначе сама отступлюсь.
Я хочу сказать – от нее.
18
Полагая, что в сложившихся обстоятельствах прощание подруг может выйти несколько натянутым, Ральф спустился к выходу, не дожидаясь кузины, которая присоединилась к нему немного времени спустя; мысленно – так по крайней мере ему казалось – она все еще возражала на брошенный ей упрек.
Путь до Гарденкорта прошел почти в полном молчании: встретивший путешественников на станции слуга не порадовал их добрыми известиями о самочувствии мистера Тачита, и Ральф благословил судьбу, что заручился обещанием сэра Мэтью Хоупа прибыть вслед за ними пятичасовым поездом и остаться в Гарденкорте на ночь.
Миссис Тачит, как доложили Ральфу по приезде домой, неотлучно находилась при больном, сейчас тоже она дежурила у его постели, и, услышав это, он подумал, что его матери недоставало только повода проявить себя.
Истинно благородные натуры сказываются в дни испытаний.
Изабелла прошла к себе; она не могла не обратить внимания на царившую в доме гнетущую тишину – предвестницу несчастья.
Подождав около часа, она решила спуститься вниз, разыскать тетушку и расспросить ее о состоянии мистера Тачита.
В библиотеке, куда она прежде всего направилась, никого не оказалось, а так как погода, и без того сырая и холодная, теперь совсем испортилась, вряд ли можно было предположить, что миссис Тачит отправилась на свою обычную прогулку в парк.
Изабелла протянула было руку к звонку, чтобы послать на половину миссис Тачит служанку, когда слуха ее коснулся неожиданный звук – вернее, звуки негромкой музыки, доносившиеся, по-видимому, из гостиной.
Изабелла не помнила, чтобы тетушка когда-нибудь открывала фортепьяно, – стало быть, играл скорее всего Ральф, иногда музицировавший для собственного удовольствия.
И если в такую минуту он позволил себе развлечься, это могло означать только одно – он уже не страшился за жизнь отца, и наша героиня, сразу же повеселев, устремилась к источнику гармонии.
Под гостиную в Гарденкорте была отведена просторная зала, фортепьяно стояло в конце, противоположном от двери, в которую вошла Изабелла, и сидевшая за инструментом особа не заметила ее появления: оказалось, это не Ральф и не его мать, а какая-то дама, совершенно ей незнакомая, как сразу же определила Изабелла, хотя та и сидела к ней спиной.
Несколько мгновений Изабелла с удивлением взирала на эту спину – плотную и облеченную в красивое платье.
Несомненно, она принадлежала какой-то гостье, которая прибыла в Гарденкорт во время отсутствия Изабеллы и о которой никто из слуг – в том числе и тетушкина горничная, прислуживавшая ей после приезда, – не сказал ни слова.
Впрочем, Изабелла уже усвоила, что неукоснительное исполнение чужих приказаний может сочетаться с глубокой сдержанностью, а тетушкина горничная, к чьим рукам Изабелла питала некоторое недоверие, хотя, может быть, именно по этой причине они доводили ее нарядное оперение до полного блеска, держалась с нею – Изабелла ощущала это на каждом шагу – особенно сухо.
Появление гостьи само по себе нисколько не огорчило Изабеллу, так как она еще не утратила свойственной юным существам веры, что каждое новое знакомство оставит в их жизни значительный след.