Он представляет здесь солидное финансовое учреждение, а в наши дни такое занятие не хуже любого другого.
Американцу, во всяком случае, оно вполне под стать.
Но что касается вашего кузена, поверьте, ему очень повезло с его больными легкими – поскольку он от этого не умирает.
Лучше уж заниматься легкими, чем табакерками.
Вы думаете, не будь он болен, пн стал бы что-нибудь делать, возглавил бы банк, сменив отца?
Сомневаюсь, дитя мое, сомневаюсь, по-моему, банк его нисколько не интересует.
Правда, вы знаете его лучше, хотя когда-то и я превосходно его знала, но все равно оправдаем его за недостаточностью улик.
Самый тягостный пример в этом роде – это один мой знакомый, наш соотечественник, поселившийся в Италии (куда его тоже привезли еще несмышленым младенцем). Прелестнейший человек – вы непременно должны с ним познакомиться.
Я представлю его вам, и вы сами увидите, почему я так говорю.
Его зовут Гилберт Озмонд, он живет в Италии, и это все, что можно сказать о нем или извлечь из него.
Он необыкновенно умен и мог бы прославить свое имя, но, как вы слышали, он – мистер Озмонд, живущий tout betement в Италии, и этим все исчерпывается.
Ни поприща, ни имени, ни положения, ни состояния, ни прошлого, ни будущего – ни-че-го.
Ах да! Он занимается живописью, пишет акварелью – как я, только лучше.
Но картины его немногого стоят, чему я, впрочем, только рада.
К счастью, он чудовищно ленив – так ленив, что это может сойти за жизненную позицию.
Он может сказать:
«Да, я ничего не делаю, но мне и не хочется.
Чтобы что-то успеть за день, надо встать в пять утра».
Этим он хоть чем-то выделяется из общего ряда: поневоле веришь, что, встань он в пять утра, он свернул бы горы.
О своих занятиях живописью он предпочитает не говорить даже близким знакомым – о, он очень умен.
Еще у него есть дочь – прелестное дитя – вот о ней он охотно говорит.
Он очень привязан к ней, и, если бы исполнение отцовских обязанностей считалось поприщем для мужчины, Гилберт Озмонд составил бы себе имя.
А так, боюсь, это занятие можно оценить не выше, чем собирание табакерок, пожалуй, даже ниже.
Расскажите же мне об Америке, – продолжала мадам Мерль, которая, заметим в скобках, отнюдь не сразу излила все эти соображения, представленные здесь, для удобства читателя, в виде единого потока.
Она говорила о Флоренции, где жил упомянутый мистер Озмонд и где миссис Тачит владела средневековым палаццо, и о Риме, где у нее самой был небольшой pied-a-terre с мебелью, обитой старинной камкой.
Она говорила о городах и людях и иногда даже, как выражаются нынче, касалась «больных вопросов», время от времени говорила и о милом хозяине Гарденкорта, у которого гостила, и о том, есть ли надежда на его выздоровление.
Она с самого начала придерживалась мнения, что надежды почти нет, и у Изабеллы щемило сердце всякий раз, когда мадам Мерль уверенно и досконально, со знанием дела рассуждала о том, сколько ему остается жить.
Наконец мадам Мерль решительно заявила, что дни его сочтены.
– Сэр Мэтью Хоуп сказал мне это со всей возможной откровенностью сегодня перед обедом, когда мы стояли с ним у камина, – объявила она. – Он умеет быть приятным, наш великий лекарь.
Я не имею в виду этот последний разговор.
Но даже столь печальное известие он сумел облечь в самые деликатные формы.
Я сказала ему, что чувствую себя здесь неловко в такое время, что мое пребывание в Гарденкорте неоправданно – ведь в сиделки я вряд ли гожусь
«Вам надобно остаться, надобно остаться, – сказал он, – скоро найдется дело и для вас».
Понимаете, с каким тактом он разом дал мне понять и что дни мистера Тачита сочтены, и что моя миссия – утешать миссис Тачит.
Правда, тут он ошибается – мои услуги вашей тетушке не понадобятся.
Она утешится сама – только она сама и знает, какая порция утешений ей нужна.
Вряд ли другой сумеет отмерить в точности ту дозу, какая ей требуется.
Вот ваш кузен – иное дело: он будет очень горевать по отцу.
Но я никогда в жизни не решусь отирать слезы Ральфу Тачиту – мы не в таких отношениях.
Мадам Мерль уже не впервые намекала на то, что между нею и Ральфом Тачитом существует скрытая неприязнь, и Изабелла, воспользовавшись случаем, задала ей вопрос: разве они с Ральфом не добрые друзья?
– Несомненно, только он меня не любит.
– Вы его чем-нибудь обидели?
– Нет, ничем.
Впрочем, чтобы любить или не любить не надобно причины.
– Чтобы не любить вас?
Для этого, мне думается, нужна серьезнейшая причина.
– Вы очень великодушны.
Но не забудьте обдумать, какую причину вы назовете, когда меня разлюбите.
– Я? Вас?
Никогда!