– Надеюсь, что нет. Ведь неприязнь беспредельна: ей нет конца, стоит только невзлюбить человека.
Вот как ваш кузен: ему уже не преодолеть неприязни ко мне.
Какое-то врожденное отталкивание натур – если можно назвать так чувство, которое испытывает только одна сторона.
Я-то ничего не имею против него и не таю никакого зла, хотя он несправедлив ко мне.
Справедливое отношение – вот все, что мне надо.
Тем не менее он джентльмен, в этом ему не откажешь: я знаю, он никогда не позволит сказать себе обо мне ничего дурного за моей спиной.
Cartes sur table! – и, помолчав, закончила: – Я не боюсь его.
– Надеюсь, что нет! – воскликнула Изабелла и добавила, что Ральф добрейшее в мире существо.
Однако ей вспомнилось, что при ее первых расспросах о мадам Мерль Ральф употребил выражения, которые эта леди могла бы счесть для себя обидными, хотя прямо ничего сказано не было.
«Какая-то кошка между ними пробежала», – только и позволила сказать себе Изабелла.
Если за всем этим крылось что-то серьезное, к их ссоре следовало отнестись с уважением, если же нет, не стоило и задумываться над нею.
При всей ее любознательности Изабелле по самой ее природе всегда претило отодвигать завесы или заглядывать в неосвещенные углы.
Жажда знать сочеталась в ней со счастливой способностью оставаться в полном неведении.
Но порою мадам Мерль бросала фразы, которые немало ее удивляли, заставляя подымать тонкие брови и потом еще долго размышлять над ее словами.
– Я много бы дала, чтобы вернуть себе ваши годы, – вдруг вырвалось однажды у мадам Мерль с такой горечью, что ее не могла скрыть даже пелена светской легкости, в которую эта леди обычно все облекала. – Если бы я могла начать все сначала и жизнь моя не была бы уже прожита!
– Но ваша жизнь еще вовсе не прожита, – тихо сказала Изабелла, исполненная чуть ли не благоговения.
– Увы, лучшие годы уже прошли, и прошли бесплодно.
– Почему же бесплодно? – возразила Изабелла.
– Почему? А что у меня есть?
Ни мужа, ни детей, ни состояния, ни положения, ни даже следов Сылой красоты, поскольку таковой и не было.
– Но у вас так много друзей!
– Друзей? Я в этом не убеждена! – воскликнула мадам Мерль.
– Вы ошибаетесь.
А ваши воспоминания, репутация, таланты… Но мадам Мерль прервала ее.
– Что дали мне мои таланты?
Ничего, кроме необходимости прибегать к ним вновь и вновь – чтобы убивать часы, убивать годы, обманывая себя видимостью деятельности, пытаясь найти в них забвение.
Что же до моей репутации и воспоминаний – чем меньше о них говорить, тем лучше.
Вы будете питать ко мне дружеские чувства, пока не найдете им лучшего применения.
– Я не изменюсь к вам. Вот увидите! – воскликнула Изабелла.
– Да, вас я постараюсь сохранить. – И мадам Мерль устремила на Изабеллу печальный взгляд. – Когда я говорю, что хотела бы вернуть себе ваши годы, я имею в виду – со всеми присущими вам свойствами: прямотой, великодушием, искренностью.
С такими свойствами я, возможно, лучше бы распорядилась своей жизнью.
– Что же вы сделали бы из того, что не сумели?
Мадам Мерль сняла с пюпитра ноты – она сидела у фортепьяно – и, заговорив с Изабеллой, резко повернулась к ней на вертящемся табурете, машинально листая страницы.
– Я очень честолюбива, – проговорила она наконец.
– И ваши честолюбивые планы не исполнились.
Они, наверное, были грандиозны.
– Да, грандиозны.
Я показалась бы смешной, если бы стала говорить о них.
«Интересно, что это было, – подумала Изабелла, – уж не надеялась ли мадам Мерль носить корону?»
– Не знаю, что вы понимаете под успехом, – сказала она вслух. – Но вам он, конечно, сопутствовал.
Мне, во всяком случае, вы кажетесь олицетворением успеха.
Мадам Мерль с улыбкой отложила ноты.
– А что вы понимаете под успехом?
– Вы явно ждете услышать очень скромные требования.
Извольте. Успех – это когда сбываются мечты нашей юности.
– Ах, – сказала мадам Мерль, – у меня они так и не сбылись.
Но мои мечты были так грандиозны… так немыслимы.
Да простит меня бог, я не отучилась мечтать и сейчас. – И, повернувшись снова к фортепьяно, заиграла что-то возвышенное.
Назавтра она сказала Изабелле, что ее определение успеха – спору нет – прелестно, но пугающе пессимистично.
Если мерить такой мерой, кто же тогда знал успех?