Уже много лет, после смерти сестры, миссис Тачит находилась в ссоре с зятем. Она вздумала отчитать мистера Арчера за то, что тот дурно воспитывает дочерей, а он, человек горячий и вспыльчивый, предложил ей не совать нос в чужие дела, и она, буквально исполнив его совет, навсегда прекратила с ним отношения.
После его кончины она ни строчки не написала племянницам, воспитанным в явном неуважении к ней, что Изабелла – как мы могли заметить – уже успела выказать.
Действия миссис Тачит были, как всегда, от начала до конца продуманы.
Она давно уже намеревалась отправиться в Америку, чтобы выяснить, хорошо ли помещены ее капиталы (к которым ее муж, известный финансист, не имел никакого касательства), а заодно разузнать о состоянии дел своих племянниц.
Писать им она считала излишним, поскольку пренебрегала сведениями, почерпнутыми из переписки: она верила только тому, что видела сама.
Однако тетка, как убедилась Изабелла, знала о них более чем достаточно: знала о замужестве старших сестер, знала, что отец оставил им ничтожно мало денег и поэтому решено было продать бабушкин дом, перешедший к отцу по наследству, а вырученные деньги поделить; знала, наконец, что муж Лилиан, Эдмунд Ладлоу, взял на себя это дело, а посему молодая чета, приехавшая в Олбани во время болезни мистера Арчера, осталась в городе и вместе с Изабеллой поселилась в старом доме.
– Какую сумму вы рассчитываете выручить? – спросила миссис Тачит у племянницы, перешедшей с ней в парадную гостиную, которая, по всей очевидности, не вызвала у гостьи восхищения.
– Вот уж не знаю, – ответила девушка.
– Второй раз слышу от тебя такой ответ, – заметила тетка, – а с виду ты совсем не глупа.
– Я не глупа, но в деньгах вправду ничего не смыслю.
– Плоды папенькиного воспитания. Словно он припас для тебя миллион.
Сколько же он тебе оставил?
– Право, не знаю.
Спросите Эдмунда и Лилиан. Они скоро вернутся.
– Во Флоренции за такой дом не дали бы и ломаного гроша, – сказала миссис Тачит, – но в вашей глуши, полагаю, за него можно взять приличный куш.
Каждой из вас достанется кругленькая сумма.
Ну, и потом ты, нужно думать, получишь еще кое-что. Как это ты ничего не знаешь – поразительно!
Дом стоит на бойком месте. Его, надо полагать, снесут и построят торговые ряды.
Вам и самим не дурно бы этим заняться – лавки можно выгодно сдать.
Изабелла с изумлением уставилась на тетку – мысль о лавках была ей в диковину.
– Нет, зачем же… зачем сносить дом, – сказала она. – Я так его люблю!
– Не знаю, с чего тебе любить его, – здесь умер твой отец.
– Да, но от этого я не разлюбила его, – несколько неожиданно возразила девушка. – Мне нравятся места, с которыми многое связано – пусть даже печальное.
Эти стены видели много смертей: в них всегда кипела жизнь.
– Ну, если это называть «кипела жизнь»…
– Я хотела сказать – они полны воспоминаний. Здесь любили, страдали.
И не только страдали. Ребенком я была здесь очень счастлива.
– Если ты любишь дома, с которыми многое связано, в особенности много смертей, поезжай во Флоренцию.
В старинном дворце, где я живу, было убито трое. Трое, о которых известно. И бог знает, сколько еще!
– В старинном дворце, – повторила Изабелла
– Да, милочка. Не то, что этот дом, где пахнет провинцией.
Изабелла пришла в волнение: в ее глазах бабушкин дом всегда был лучшим из лучших.
Но это было волнение особого рода – и у нее невольно вырвалось:
– Как бы мне хотелось повидать Флоренцию!
– Что ж, – заявила тетушка. – Будешь умницей, будешь слушаться меня во всем, и я возьму тебя с собой.
Изабелла еще больше поддалась волнению, даже раскраснелась и, молча улыбаясь, взглянула на тетку. – Слушаться во всем? – сказала она, помедлив. – Вряд ли я могу это обещать.
– Вряд ли. Ты не такая.
Ты – своевольница. Впрочем, не мне тебе пенять.
– И все-таки, чтобы попасть во Флоренцию, – воскликнула девушка, – я на многое готова!
Эдмунд и Лилиан все не возвращались, и миссис Тачит уже больше часа без помех разговаривала с племянницей, которая нашла в ней личность необычную, интересную, но прежде всего личность – пожалуй, первую, с которой ей случилось встретиться.
Тетушка, как и полагала Изабелла, оказалась весьма эксцентрической особой, а такие люди, в представлении Изабеллы, были неприятны и даже отталкивали.
Само это слово связывалось с чем-то гротескным, даже зловещим.
Но применительно к тетушке оно обретало ироническую, даже комедийную окраску, и Изабелла невольно сравнивала свою родственницу с людьми обычными, к которым привыкла, и находила, что она намного занимательнее. Во всяком случае, никому еще не удавалось так завладеть вниманием Изабеллы, как этой маленькой чужеземного облика женщине с тонкими губами и живыми глазами, чье чувство собственного достоинства с избытком искупало ее невзрачную внешность. Эта женщина в поношенном плаще говорила о королевских дворах Европы, словно ее принимали там как своего человека!
Причем здесь не было ни капли рисовки: миссис Тачит не признавала за аристократией превосходства, а потому вовсю судила и рядила сильных мира сего, не без удовольствия отмечая, что производит впечатление на наивную, восприимчивую головку.
Она засыпала Изабеллу вопросами и по ее ответам заключила, что племянница весьма неглупа.
Затем Изабелла в свой черед расспросила тетку о разных разностях, и ее ответы, порой весьма неожиданные, поразили девушку, дав пищу для глубоких размышлений.
Миссис Тачит дожидалась старшей племянницы ровно столько, сколько полагала сообразным, но, когда пробило шесть, а миссис Ладлоу не появилась, решила удалиться.
– Твоя сестрица ужасная болтушка, как я посмотрю.
Она всегда часами сидит в гостях?
– Но вы просидели у нас ровно столько же, – возразила Изабелла. – Ведь Лилиан могла уйти из дому как раз перед вашим приходом.