– Да, – сказала мадам Мерль, – я знаю вашу строптивость.
Еще какое-то время мистер Озмонд продолжал расхаживать по комнате, благо она была такая просторная, делая это с видом человека, хватающегося за любой повод, чтобы избежать неприятного разговора.
Однако вскоре все поводы оказались исчерпанными – он мог разве что углубиться в книгу – и ему ничего не оставалось, как, остановившись и заложив руки за спину, обратить взгляд на Пэнси.
– Почему ты не вышла проститься с maman Катрин? – резко спросил он по-французски.
Пэнси в нерешительности взглянула на мадам Мерль.
– Я попросила ее остаться со мной, – сказала гостья, снова усаживаясь, но уже в другое кресло.
– С вами? Тогда, конечно, – согласился он и, тоже опустившись в кресло, взглянул на мадам Мерль; он сидел, чуть наклонившись вперед, уперев локти в концы подлокотников и сцепив пальцы.
– Мадам Мерль хочет подарить мне перчатки, – сказала Пэнси.
– Об этом вовсе не нужно рассказывать, дорогая, – заметила мадам Мерль.
– Вы очень добры к ней, – сказал Озмонд. – Но у нее, право, есть все, что нужно.
– Мне думается, с нее уже достаточно монашек.
– Если вам угодно обсуждать этот предмет, я отправлю ее погулять.
– Пусть она останется с нами, – сказала мадам Мерль. – Поговорим о чем-нибудь другом.
– Я не буду слушать, если мне нельзя, – предложила Пэнси с таким чистосердечием, что не поверить ей было невозможно.
– Можешь слушать, умница моя, – ответил отец, – ты все равно не поймешь.
Тем не менее девочка перебралась поближе к открытой двери, из которой виден был сад, и устремила туда тоскующий взгляд своих невинных глаз, а мистер Озмонд, обращаясь к гостье, сказал без видимой связи с предыдущим:
– Вы на редкость хорошо выглядите.
– По-моему, я всегда одинаково выгляжу, – ответила мадам Мерль.
– Да, вы всегда одинаковая.
Вы не меняетесь.
Вы – удивительная женщина.
– Да, по-моему, тоже.
– Но иногда вы меняете ваши намерения.
Вы сказали мне, когда вернулись из Англии, что не станете выезжать из Рима в ближайшее время.
– И вы это запомнили! Как приятно!
Да, я не собиралась выезжать.
Но приехала сюда, чтобы повидать друзей, которые недавно прибыли. Тогда я еще не знала, какие у них дальнейшие планы.
– Весьма характерная для вас причина: вы всегда что-нибудь делаете для друзей.
Мадам Мерль посмотрела в глаза хозяину дома и улыбнулась:
– Ваше замечание еще характернее – кстати, оно весьма неискренне.
Впрочем, не стану попрекать вас, – добавила она. – Вы сами не верите своим словам, потому что им нельзя верить.
Я не гублю себя ради друзей и не заслуживаю ваших похвал.
Я достаточно пекусь о собственной персоне.
– Вот именно. Только ваша собственная персона включает множество других персон – всех и вся.
Я не знаю человека, чья жизнь так тесно переплеталась бы с чужими жизнями.
– А что вы понимаете под словом «жизнь»? – спросила мадам M ерль. – Заботы о собственной внешности? Путешествия? Дела? Знакомства?
– Ваша жизнь – это ваши честолюбивые помыслы.
Мадам Мерль посмотрела на Пэнси.
– Она понимает, о чем мы говорим, – сказала она, понизив голос.
– Видите – ей нельзя оставаться с нами! – И отец Пэнси безрадостно улыбнулся. – Пойди в сад, mignonne,[90] и сорви там несколько роз для мадам Мерль, – сказал он по-французски.
– Я и сама хотела. – Сказав это, Пэнси вскочила и бесшумно вышла.
Отец проводил ее до открытой двери, постоял недолго на пороге, наблюдая за дочерью, и вернулся в комнату, но так и не сел, предпочитая стоять или, вернее, ходить взад и вперед, словно это давало ему чувство. свободы, которого в другом положении ему, по-видимому, не хватало.
– Мои честолюбивые помыслы в основном касаются вас, – сказала мадам Мерль, не без вызова устремляя на него взгляд.
– Вот-вот! Именно об этом я и говорил.
Я – часть вашей жизни, я и множество других.
Вы не эгоистичны – в этом вас не обвинишь.
Если вы эгоистичны, тогда что же я такое?
Каким словом я должен определить себя?
– Вы – ленивы.
Это худшее ваше свойство, на мой взгляд.