Мы с ней большие друзья.
Я познакомилась с ней в Англии несколько месяцев назад, и мы близко сошлись.
Мне она очень нравится, и, что редко со мной случается, я просто в восторге от нее.
Вы, несомненно, тоже будете от нее в восторге.
– Ну нет, этого я постараюсь избежать.
– Охотно верю, но вам вряд ли удастся.
– Что ж, если она красива, умна, богата, обворожительна, обладает широким кругозором и беспримерно добродетельна – на таких условиях я, пожалуй, согласен познакомиться с ней.
Я, как вы знаете, уже однажды просил вас не навязывать мне лиц, не соответствующих всем этим условиям.
Вокруг меня достаточно бесцветных людей, и я вовсе не склонен увеличивать круг такого рода знакомств.
– Мисс Арчер вовсе не бесцветна; она – ярка, как утренний свет.
И соответствует всем вашим условиям. Я потому и хочу познакомить вас с ней, что она отвечает вашим требованиям.
– Более или менее, разумеется.
– Нет, полностью.
Она красива, образованна, великодушна и хорошего происхождения – для американки.
К тому же она умна и очень привлекательна, а сверх того обладает порядочным состоянием.
Озмонд выслушал этот перечень молча, не отрывая глаз от собеседницы и, очевидно, взвешивая его в уме.
Что же вы намерены делать с ней? – спросил он наконец.
– Вы же слышали – свести с вами.
– Неужели она не предназначена для чего-нибудь лучшего?
– Я не берусь предугадывать, кто для чего предназначен, – сказала мадам Мерль. – С меня достаточно знать, как я могу распорядиться человеком.
– Мне жаль эту вашу мисс Арчер! – воскликнул Озмонд.
Мадам Мерль встала.
– Если это означает, что вы заинтересовались ею – что ж, я удовлетворена.
Они стояли лицом к лицу; она оправляла мантилью и, казалось, вся ушла в это занятие.
– Вы превосходно выглядите, – повторил Озмонд свой комплимент, еще менее к месту, чем прежде. – У вас появилась новая идея.
А когда у вас появляются идеи, вы сразу хорошеете. Они вам очень к лицу.
Когда бы и где ни сходились эти двое, поначалу в их тоне и поведении, особенно если при этом кто-нибудь присутствовал, возникала какая-то принужденность и настороженность, словно они встретились, того не желая, и заговорили по необходимости.
Казалось, каждый, смутившись, усиливал этим смущение другого.
Разумеется, из них двоих мадам Мерль удавалось лучше справиться с замешательством, но сейчас даже мадам Мерль не сумела вести себя так, как ей бы хотелось, – с тем полным самообладанием, какое она старалась сохранить, беседуя с хозяином дома.
Нельзя не указать, однако, что в какие-то моменты этого поединка владевшее ими чувство – какова бы ни была его природа – исчезало, оставляя их лицом к лицу так близко, как никогда не случалось с ними ни перед кем иным.
Именно это и произошло сейчас.
Они стояли друг против друга, и каждый, видя другого насквозь, искал в этом удовлетворение, полагая хотя бы таким путем возместить себе те или иные неудобства, которые возникают, когда вас видят насквозь.
– Жаль, что вы так черствы душой, – тихо произнесла мадам Мерль. – Ваша черствость всегда оборачивается против вас и сейчас тоже обернется против вас.
– Я вовсе не так уж черств, как вы думаете.
Иногда и мою душу кое-что трогает: например, слова о том, что ваши честолюбивые помыслы касаются меня.
Мне это непонятно; не знаю, как и почему они могут меня касаться.
Но все равно, я тронут.
– Боюсь, в дальнейшем вам это станет еще непонятнее.
Есть вещи, которые вам не дано понять.
Да в этом и нет нужды.
– Что ни говори, а вы удивительная женщина, – сказал Озмонд. – В вас скрыто столько всего, как ни в ком другом.
Не понимаю, почему вы считаете, что племянница миссис Тачит будет много значить для меня, когда… когда… – и он осекся.
– Когда я сама значила для вас так мало.
– Я, разумеется, не то хотел сказать.
Когда я имел возможность узнать и оценить такую женщину, как вы.
– Изабелла Арчер лучше меня, – сказала мадам Мерль.
Ее собеседник рассмеялся.
– Невысокого же вы мнения о ней, если так говорите!
– Вы полагаете, я способна ревновать?
Ответьте, прошу вас.