Признаюсь, у меня бывали сомнения, но теперь они рассеялись.
Раньше я не знала, а теперь знаю, вот почему так полезно задавать вопросы, не правда ли?
Мне казалось, Стирфорт все это говорил в шутку или с целью заставить мисс Дартл высказаться. Я ждал от него объяснения, когда она ушла, и мы остались с ним вдвоем у камина.
Но он осведомился только, какого я мнения о ней.
– Она очень умна, не так ли? – спросил я.
– Умна?
Каждое словечко она тащит к точильному камню и оттачивает его, как отточила за последние годы свое лицо и фигуру!
Она исхудала от вечного оттачивания.
Вся она – как бритва!
– Какой странный шрам у нее на губе, – заметил я.
Лицо у Стирфорта вытянулось, и он ответил не сразу.
– Знаете ли, это моих рук дело.
– Несчастный случай?
– Нет.
Я был еще мальчишкой, а она вывела меня из терпенья, и я швырнул в нее молотком.
Очевидно, я был многообещающим ангелочком!
Я глубоко огорчился, что затронул такую неприятную тему, но было уже поздно.
– Как вы сами можете видеть, у нее с той поры остался шрам, – продолжал Стирфорт, – и он останется до могилы, если она успокоится когда-нибудь в могиле, хотя я не очень-то верю, чтобы она могла найти где-нибудь покой.
Она дочь какого-то дальнего родственника моего отца и в детстве осталась сиротой.
Затем умер и ее отец.
Моя мать к тому времени овдовела и взяла ее к себе и компаньонки.
У нее есть свой собственный капитал – тысячи две фунтов, каждый год к ним причисляются проценты, и она ничего не тратит.
Вот вам вся история мисс Розы Дартл.
– И я не сомневаюсь, что она любит вас, как брата? – сказал я.
– Гм… – откликнулся Стирфорт, глядя на огонь. – Есть братья, которые не пользуются чрезмерной любовью, а есть любовь… но пейте же, Копперфилд!
В вашу честь мы выпьем за полевые маргаритки, а в мою честь – и да будет мне стыдно! – выпьем за лилии долин, которые не трудятся и не прядут.
Когда он весело произнес эти слова, хмурая улыбка, мелькнувшая на его лице, исчезла, и снова он стал прежним Стирфортом, чистосердечным и пленительным.
За чаем я невольно посматривал с мучительным любопытством на шрам мисс Дартл.
Очень скоро я заметил, что это самое чувствительное место на ее лице, и когда она бледнеет, шрам принимает тусклый, свинцовый оттенок, резко выделяясь во всю свою длину и заставляя вспомнить о симпатических чернилах, которые появляются на бумаге, если поднести ее к огню.
Во время игры в трик-трак, когда бросали кости, завязался маленький спор между нею и Стирфортом, и на момент мне показалось, что она вне себя от бешенства. И вот тогда-то я увидел, как выступает этот шрам, подобно древним письменам на стене.
Я нисколько не удивился, обнаружив, что миссис Стирфорт обожает сына.
Казалось, она ни о чем другом не могла ни говорить, ни думать.
Она показала мне медальон с его детскими волосиками н портретом, на котором он был изображен младенцем; она показала мне еще один портрет – таким он был в ту пору, когда я впервые увидел его, а на груди она носила другой его портрет – таким он был теперь.
Все его письма к ней, от первого до последнею, она хранила в шкатулке близ своего кресла у камина и собиралась прочесть мне некоторые из них, а я был бы рад послушать, но Стирфорт вмешался и ласково уговорил мать отказаться от этой затеи.
– Сын мне рассказал, что вы с ним познакомились в школе мистера Крикла, – заметила миссис Стирфорт, когда мы с ней беседовали за одним столом, в то время как Стирфорт и мисс Дартл играли за другим в триктрак. – Да, припоминаю, что тогда он говорил о каком-то младшем ученике, который ему очень понравился, но, как вы сами понимаете, ваша фамилия ускользнула из моей памяти.
– В то время он вел себя очень великодушно и благородно по отношению ко мне, уверяю вас, сударыня, – сказал я, – а я нуждался в таком друге.
Не будь его, мне пришлось бы совсем плохо.
– Он всегда великодушен и благороден, – с гордостью сказала миссис Стирфорт.
Бог свидетель, я всей душой отозвался на эти слова.
Она это почувствовала. Ее величественный тон исчез в разговоре со мной, и только тогда, когда она воспевала хвалу своему сыну, вид ее неизменно становился высокомерным.
– В общем, это была неподходящая школа для него, – продолжала она, – совсем неподходящая, но в то время нужно было считаться с особыми обстоятельствами, даже более важными, чем выбор школы.
Независимый дух моего сына требовал, чтобы мальчика поместили в учебное заведение такого человека, который почувствовал бы его превосходство и склонился бы перед ним. И такого человека мы нашли.
Зная этого человека, я в этом не сомневался.
И, однако, мое презрение к нему из-за этого не усилилось: если можно было хоть отчасти извинить его, смягчающим вину обстоятельством казалось мне именно то, что он не мог устоять перед таким неотразимым юношей, как Стирфорт.
– В этой школе на исключительную одаренность моего сына повлияло чувство добровольного соревнования и сознательной гордости, – говорила любящая мать. – Он восстал бы против всякого принуждения, но там он почувствовал себя владыкой и решил быть достойным своего положения.
Это так на него похоже.
Я от всей души согласился, что это на него похоже.
– И вот мой сын по своей охоте и без постороннего внушения вступил на то поприще, на котором он всегда может опередить любого соперника, стоит ему только захотеть, – продолжала она. – Мой сын сообщил мне, мистер Копперфилд, о том, как вы были преданы ему и как, встретившись с ним вчера, со слезами радости напомнили ему о себе.
Я была бы лицемеркой, если бы выразила удивление, что мой сын внушил вам такие чувства, но я не могу оставаться равнодушной к человеку, который умел оценить его достоинства, и я рада видеть вас у себя и смею вас уверить, что он питает к вам особенно дружеское расположение и вы можете полагаться на его покровительство.
Мисс Дартл играла в трик-трак с такой же страстностью, с какой относилась ко всему на свете.