Мой славный, добрый Стирфорт, могу ли я высказать то, что думаю о вашей щедрости?
– Ш-ш-ш! – зашикал он, покраснев. – Чем меньше слов, тем лучше.
– Ну разве я не знал, разве я не говорил, что вы никогда не оставались равнодушным к радостям и скорбям, к любым чувствам таких честных людей! – воскликнул я.
– Да, да, все это вы мне говорили, и на этом мы покончим!
Достаточно слов!
Я боялся рассердить его, продолжая разговор о том, к чему он относился так беспечно, но я не переставал об этом думать, покуда мы шли, все ускоряя шаг.
– Судно нужно оснастить заново, – сказал Стирфорт, – и я оставлю здесь для присмотра Литтимера. Тогда я буду знать, что все в порядке.
Я вам говорил, что приехал Литтимер?
– Нет.
– Ну как же! Явился сегодня утром с письмом от матери.
Я встретился с ним глазами и заметил, что он побледнел, даже губы его побелели, но он очень пристально смотрит на меня.
Со страхом я подумал, что какая-нибудь размолвка между ним и его матерью довела его до того состояния, в каком я застал его у покинутого очага.
Я высказал свое предположение.
– О нет! – сказал он, покачивая головой и тихонько посмеиваясь. – Ничего похожего.
Да, мой слуга приехал.
– И он все такой же? – спросил я.
– Все такой же, – подтвердил Стирфорт. – Холодный и молчаливый, как Северный полюс.
Он позаботится о том, чтобы судно заново окрестили.
Сейчас оно называется
«Буревестник»… Очень нужен мистеру Пегготи «Буревестник»!
Я дам ему другое имя.
– Какое? – спросил я.
– «Малютка Эмли».
Он продолжал пристально смотреть на меня, и я прочел в его глазах напоминание, что он не желает выслушивать хвалу его деликатности.
По лицу моему было видно, какое удовольствие мне доставила эта последняя новость; но я ограничился несколькими словами, и он снова улыбнулся обычной своей улыбкой и, казалось, почувствовал облегчение.
– Но поглядите-ка, вот идет сама малютка Эмли! – воскликнул он, всматриваясь вдаль. – И с нею этот парень!
Честное слово, он настоящий рыцарь.
Ни на шаг от нее не отходит!
В ту пору Хэм работал на верфи, где строились суда, и, от природы способный к этому ремеслу, стал искусным мастером.
Он был в своем рабочем платье и вид имел довольно грубоватый, но мужественный и казался надежным защитником прелестной девушки, шедшей рядом с ним.
Его лицо, открытое и честное, выражало нескрываемую гордость ею и любовь к ней, что, на мой взгляд, делало его поистине красивым.
Когда они к нам приблизились, я подумал, что даже и в этом отношении они – подходящая пара.
Мы остановились, чтобы поговорить с ними, а она робко высвободила свою руку из-под его руки и, краснея, протянула ее Стирфорту и мне.
Мы обменялись несколькими словами, затем они двинулись дальше, но она уже не взяла его под руку и, как будто вес еще робея и смущаясь, шла рядом с ним.
Это показалось мне очень милым, и, вероятно, то же самое подумал Стирфорт, когда, обернувшись, мы смотрели, как исчезают вдали их фигуры при свете молодого месяца.
И вот в этот самый момент мимо нас прошла – очевидно, следуя за ними, – молодая женщина, приближения которой мы не заметили: но когда она поравнялась с нами, я разглядел ее лицо, и оно пробудило во мне какое-то смутное воспоминание.
Она была бедно и слишком легко одета, вид ее был измученный, но дерзкий и заносчивый, впрочем, сейчас, казалось, она все предала воле ветра и думала только о том, чтобы идти за ними следом.
Когда они скрылись вдали и между нами, морем и облаками виднелась одна лишь темная равнина, исчезла и эта женщина, которая держалась все время на одном и том же расстоянии от них.
– За девушкой следует черная тень, – сказал Стирфорт, остановившись, как вкопанный. – Что это значит?
Он говорил тихо, и его голос звучал как-то странно.
– Должно быть, она хочет попросить у них милостыню, – отозвался я.
– Нищенка… это не удивительно, – сказал Стир-форт. – Но странно, что именно сегодня вечером нищенка приняла такой облик.
– Почему? – спросил я.
– Право же, только потому, что, когда она проходила мимо, я думал о чем-то в этом роде.
Черт возьми, откуда она взялась?
– Вероятно, вышла из тени, которая падает от этой стены, – сказал я, когда мы зашагали по дороге, шедшей вдоль какой-то стены.
– Она исчезла! – оглянувшись, воскликнул он. – И пусть исчезнет с ней все зло!
А теперь – обедать.
Но он снова и снова оглядывался на мерцающую вдали полосу моря.
И несколько раз, пока мы проходили короткий остаток пути, он отрывисто выражал свое изумление. Казалось, забыл он об этой встрече только тогда, когда, согревшиеся и оживленные, мы сидели за столом при свете камина и свечи.