Да благословит его бог!
Ура!
Трижды осушили мы в его честь по три рюмки, а затем еще одну, и в заключение еще одну.
Обходя вокруг стола, чтобы пожать ему руку, я разбил свою рюмку и пробормотал, заикаясь:
– Стир…форт! Вы моя… п-путевод… з-звезда!
Вдруг мне послышалось, что кто-то распевает песню.
Певцом оказался Маркхем, он пел:
«Когда на сердце заботы бремя».
Пропев ее, он предложил нам выпить «за женщину».
Против этого я возразил, этого я не мог допустить.
Я заявил, что предлагать такой тост неучтиво и я никогда не разрешу провозглашать подобные тосты в своем доме, где можно пить только «за леди».
Я говорил с ним очень резко, вероятно потому, что видел, как Стирфорт и Грейнджер смеются надо мной, а может быть, над ним или над нами обоими.
Он заявил, что человеку нельзя приказывать.
Я сказал, что можно.
Он возразил, что в таком случае человека нельзя оскорблять.
Я сказал, что на сей раз он прав: человека нельзя оскорблять под моей кровлей, где лары священны, а законы гостеприимства превыше всего.
Он сказал, что человек не унизит своего достоинства, если признает, что я чертовски славный малый.
Я тотчас же предложил выпить за его здоровье.
Кто-то курил.
Мы все курили.
Курил и я, стараясь справиться с мелкой дрожью.
Стирфорт произнес в мою честь речь, которая растрогала меня чуть не до слез.
Я ответил благодарственной речью и выразил надежду, что все присутствующие будут обедать у меня завтра и послезавтра, – словом, каждый день в пять часов, дабы мы могли наслаждаться весь вечер беседой и обществом друг друга.
Тут я почувствовал потребность провозгласить за кого-нибудь тост и предложил выпить за здоровье моей бабушки, мисс Вечен Тротвуд, лучшей из представительниц ее пола.
Кто-то высунулся из окна моей спальни и прижимался горячим лбом к холодному каменному карнизу, чувствуя, как – ветерок обвевает его лицо.
Это был я сам!
Я называл себя
«Копперфилдом» и говорил:
– Ну, зачем ты пробовал курить?
Мог бы сообразить, что это тебе не под силу.
Потом кто-то неуверенно разглядывал свое лицо в зеркале.
Это был опять-таки я.
В зеркале я был очень бледен, глаза блуждали, а волосы – только волосы! – казались пьяными.
Кто-то сказал мне:
– Пойдемте в театр, Копперфилд!
И вот уже нет спальни, и снова передо мной появился стол, заставленный дребезжащими стаканами… Лампа… По правую мою руку Грейнджер, по левую Маркхем, напротив Стирфорт – все сидят, окутанные дымкой, где-то очень далеко.
В театр?
Ну, конечно!
Превосходно!
Пошли!
Но пусть меня извинят: я выйду последним и потушу лампу, во избежание пожара!
Какое-то замешательство в темноте – оказывается, исчезла дверь.
Я ощупью разыскивал ее в оконных занавесках, когда Стирфорт, смеясь, взял меня под руку и вывел из комнаты.
Один за другим мы спустились по лестнице.
На последних ступенях кто-то упал и скатился вниз.
Кто-то другой сказал, что это Копперфилд.
Меня рассердила такая ложь, но вдруг я почувствовал, что лежу на спине в коридоре, и стал подумывать, что, пожалуй, тут есть доля правды.
Очень туманная ночь, большие расплывчатые кольца вокруг уличных фонарей.
Шел бессвязный разговор о том, что на улице сыро.
А я считал, что подмораживает.