Ни капли молока завтра не получите.
Перспектива получить молоко сегодня, мне кажется, утешила ее.
Молочник мрачно покачал головой, отпустил ее подбородок, нехотя открыл свой жбан и отлил обычную порцию в ее кувшин.
После этого он отошел, что-то бормоча, и гневно заорал у соседней двери, возвещая о своем приходе.
– Здесь живет мистер Трэдлс? – осведомился я.
Таинственный голос из глубины коридора ответил:
«Да».
Молоденькая служанка вслед за ним повторила:
«Да».
– Он дома? – спросил я.
Снова таинственный голос ответил утвердительно, и снова служанка отозвалась как эхо.
Я вошел и, следуя указанию служанки, стал подниматься по лестнице: проходя мимо двери гостиной, я чувствовал, что за мной следит некий таинственный глаз, принадлежащий, быть может, той же особе, которой принадлежал и таинственный голос.
Когда я поднялся на верхнюю площадку лестницы, – в доме было всего два этажа, – меня встретил Трэдлс.
Он очень обрадовался и с чрезвычайной сердечностью меня приветствовал.
Его комната выходила окнами на улицу, она была очень опрятна, но меблирована крайне скудно.
Другой комнаты у него не было, ибо тут же стоял диван, заменявший кровать, а сапожные щетки и вакса покоились за словарем, среди книг, на шкафу.
Стол покрывали бумаги. На Трэдлсе был старый домашний костюм – очевидно перед моим приходом он сидел за работой.
Я ни к чему не присматривался, но, усаживаясь, окинул обстановку одним взглядом и увидел все, вплоть до церковки, изображенной на его фарфоровой чернильнице; эта способность также возникла у меня во времена Микобера.
Хитроумные приспособления для того, чтобы скрыть комод, башмаки, бритвенное зеркало и тому подобные предметы, особо красноречиво свидетельствовали, что передо мной тот же самый Трэдлс, который некогда мастерил из писчей бумаги клетки для слонов и сажал туда мух, а после побоев утешался шедеврами искусства, частенько мной упоминаемыми.
В углу комнаты находился под большой белой скатертью какой-то предмет, но что это такое, я не мог угадать.
– Трэдлс, я очень рад вас видеть! – сказал я, усевшись, и снова мы пожали друг другу руки.
– И я очень рад вас видеть, Копперфилд! – отозвался он. – Очень рад!
Вот потому-то я и дал вам этот адрес вместо адреса моей конторы. Я был в таком восторге, когда встретил вас на Эли-Плейс, и убедился, что и вы мне очень обрадовались.
– О!
У вас есть контора! – сказал я.
– Мне принадлежит четверть конторы и коридора, а также четверть клерка.
Мы вчетвером объединились и сняли контору, – деловой вид, знаете ли, вещь немаловажная! – и на четыре части поделили клерка.
Он мне стоит полкроны в неделю.
В его улыбке, с которой он это говорил, отражались знакомая незлобивость и добродушие; она свидетельствовала также и о прежней его неудачливости.
– Вы понимаете, Копперфилд, я вовсе не из гордости избегаю давать адрес моей квартиры, – продолжал он. – Происходит это потому, что тем, у кого есть ко мне дела, пожалуй, не понравится сюда приходить.
Что же касается меня, то я, по мере сил, борюсь с трудностями, и было бы смешно, если бы я притворялся, будто занимаюсь чем-то другим.
– Я слышал от мистера Уотербрука, что вы готовитесь к работе в суде, – сказал я.
– Вот-вот. Я готовлюсь к работе в суде, – повторил Трэдлс, медленно потирая руки. – Я уже приступил к учению, правда после довольно долгой проволочки.
Принят я был раньше, но плата сто фунтов очень уж высока.
Очень высока! И Трэдлс состроил гримасу, словно ему выдернули зуб.
– Вот я сижу с вами, Трэдлс, и знаете, о чем думаю? – спросил я.
– Нет.
– О голубом костюмчике, который вы носили.
– Да что вы!
Ох, какой он был тесный! – захохотал Трэдлс. – Боже мой!
Счастливые были времена! Ведь правда?
– Владелец нашей школы мог бы позаботиться о том, чтобы они были для нас более счастливыми, это не повредило бы нам.
Таково мое мнение, – ответил я.
– Да, мог бы. Но все-таки как мы тогда веселились! – сказал Трэдлс. – Помните ночи в дортуаре?
А наши ужины?
А ваши рассказы?
Ха-ха-ха!
И помните, как меня взгрели за то, что я плакал о мистере Мелле?
Эх, старина Крикл!
Хотел бы я его снова повидать.