– Я встретил их на улице, и они во весь голос вас расхваливали.
Кто этот ваш друг в узких панталонах?
В нескольких словах я постарался нарисовать ему портрет мистера Микобера.
Он искренне хохотал, слушая мое неумелое описание этого джентльмена, и заявил, что с таким человеком стоит познакомиться и он с ним непременно познакомится.
– А как вы полагаете, кто второй друг? – спросил я.
– Бог его знает.
На вид он весьма скучен.
Надеюсь, это не так?
– Это Трэдлс! – сказал я торжествующим тоном.
– А кто это? – небрежно спросил Стирфорт.
– Вы не помните Трэдлса?
Трэдлса в нашем дортуаре, в Сэлем-Хаусе?
– А!
Тот самый! – сказал Стирфорт, разбивая кочергой кусок угля в камине. – Такой же простак, как и раньше?
Где вы его выкопали?
В ответ я стал превозносить Трэдлса, насколько это было в моих силах, так как почувствовал, что Стирфорт относится к нему пренебрежительно.
Стирфорт улыбнулся, покачал головой, отказываясь говорить на эту тему, и заметил только, что не прочь повидаться также и с Трэдлсом, ибо тот всегда был чудаком; затем он спросил, могу ли я дать ему поесть.
В паузах между этими фразами, которые он произносил с лихорадочной живостью, он лениво разбивал кочергой угли в камине.
Я обратил внимание, что он не оставил этого занятия и тогда, когда я доставал остатки пирога с голубями и другую снедь.
– Да ведь это королевский ужин, Маргаритка! – воскликнул он, очнувшись от молчаливого раздумья и садясь за стол. – Воздадим ему должное – ведь я приехал из Ярмута.
– Я думал, что вы из Оксфорда, – заметил я.
– Нет.
Я учился морскому делу, это куда лучше!
– Сегодня здесь был Литтимер и справлялся о вас, – сказал я, – из его слов я понял, что вы в Оксфорде. Но теперь я припоминаю, что он этого не говорил.
– Литтимер глупее, чем я думал, если он меня разыскивает! – весело сказал Стирфорт, налил себе бокал вина и выпил за мое здоровье. – А если вы что-нибудь поняли из слов Литтимера, то вы умнее многих из нас, Маргаритка!
– Пожалуй, вы правы, – согласился я, придвигая свой стул к столу. – Значит? вы были в Ярмуте, Стирфорт? Долго там пробыли? Мне хотелось узнать все подробности.
– Нет.
Вырвался на недельку.
– Как они все поживают?
Малютка Эмли, конечно, еще не вышла замуж?
– Еще не вышла.
Но собирается – через несколько недель, а, может быть, месяцев, точно не знаю.
Я редко их видел.
Да! У меня есть для вас письмо. Он отложил нож и вилку, которыми орудовал весьма энергически, и начал рыться в карманах.
– От кого?
– От вашей старой няни, – ответил он, вытаскивая из бокового кармана какие-то бумажки. – Кажется, вот… Дж.
Стирфорту, счет гостиницы «Добро пожаловать»… Нет, не то… Терпение! Сейчас мы его разыщем.
Старик, – не помню, как его зовут, – болен. Кажется, об Этом она и пишет.
– Вы имеете в виду Баркиса?
– Да, – подтвердил он, продолжая рыться в карманах и бегло просматривая их содержимое. – Боюсь, что песенка бедняги Баркиса спета.
Я видел аптекаря, – а может, это лекарь, не помню, – того самого, который помог вашей милости появиться на свет.
Он мне говорил об его болезни разные ученые вещи, а напоследок сказал, что, надо полагать, возчик отправился в свою последнюю поездку. А ну-ка, засуньте руку в боковой карман моего пальто, оно вон на том стуле. Кажется, письмо там.
Нашли?
– Нашел.
– Прекрасно,
Письмо было от Пегготи. Короткое и написанное менее разборчиво, чем обычно.
Она писала, что состояние ее мужа безнадежно, и намекала, что он стал «скуповатее», чем раньше, а стало быть, очень нелегко заботиться о его собственных удобствах.
Ни одним словом она не обмолвилась о своих бессонных ночах и усталости, но горячо восхваляла мужа.
В этом безыскусственном послании была подлинная жалость и глубокая, неподдельная искренность; кончалось оно словами: «Шлю привет моему любимому»; «любимый» – это был я.
Покуда я разбирал ее послание, Стирфорт продолжал есть и пить.