Вспоминайте только самое хорошее, если обстоятельства бросят нас когда-нибудь в разные стороны.
– Для меня в вас нет ни самого хорошего, ни самого плохого, Стирфорт, – сказал я. – Я вас всегда люблю одинаково нежно и неизменно.
Как мне стало совестно, что иной раз я бывал, хотя бы мысленно, несправедлив к нему! Это признание готово было сорваться с моих уст.
И оно сорвалось бы, если бы я не боялся предать доверившеюся мне Агнес и если бы знал, как заговорить, не рискуя ее предать, – сорвалось бы раньше, чем он сказал:
«Да благословит вас бог, Маргаритка. Спокойной ночи».
Но, пока я колебался, оно застыло у меня на губах. И мы пожали друг другу руку и расстались. * * *
Встал я на рассвете. Оделся, стараясь не шуметь, и заглянул к нему в комнату.
Он спал глубоким сном, подложив под голову руку, – так, бывало, спал он и в школе.
Очень скоро пришла пора, когда я готов был удивляться, как же это ничто не потревожило его покоя в эти мгновения, которые я провел возле его постели.
Но он спал… вот таким я вижу его снова… спал так, как, бывало, спал в школе. И в этот тихий час я покинул его. Никогда больше не коснуться мне с дружеской любовью этой безвольной руки… Да простит вам бог, Стирфорт!
Никогда, никогда!..
Глава 30
ПОТЕРЯ
Приехал я в Ярмут вечером и остановился в гостинице.
Я знал, что запасная комната в доме Пиготти, — так называемая «моя комната», — вероятно, скоро будет занята, если уже не занята, той гостьей, которой все живущее должно уступать мест; вот почему я не только пообедал в гостинице, но и заказал там номер.
Было десять часов, когда я вышел на улицу.
Большинство лавок уже закрылось, и город имел скучный вид.
Подойдя к лавке Омера и Джорама, я увидел, что ставни ее закрыты, но входная дверь распахнута настежь.
В глубине лавки, покуривая трубку, сидел на своем обычном месте мистер Омер. Я вошел и спросил его, как он поживает.
— Боже мой! Да неужели это вы, мистер Копперфильд? — воскликнул старый гробовщик. — Ну, а как вы вообще поживаете?
Пожалуйста, садитесь! Надеюсь, мой дым вас не беспокоит?
— Нисколько, — ответил я, — я даже люблю дым — только из трубки другого.
— А не из своей, значит? — со смехом откликнулся мистер Омер.
— Да это к лучшему, сэр: курение — плохая привычка для молодого человека.
Садитесь же.
Я-то курю ведь из-за своей астмы.
Говоря это, он встал, чтобы придвинуть мне стул.
Затем, ужасно запыхавшись, он уселся на прежнее место и принялся так жадно сосать свою трубку, словно в ней было все его спасение.
— Я очень огорчен, получив такие печальные вести о мистере Баркисе, — проговорил я.
Мистер Омер посмотрел на меня с серьезным видом и покачал головой.
— Не знаете ли вы, в каком состоянии он сейчас? — спросил я.
— Мне самому хотелось бы спросить вас об этом, сэр, и не делаю я этого только из чувства деликатности.
Это, видите ли, одна из плохих сторон нашего ремесла: если кто-либо болен, нам неприлично справляться о его здоровье.
Подобное соображение раньше не приходило мне в голову, хотя, входя в лавку, я и думал со страхом о том, что снова услышу роковой стук молотка.
Но как только старый гробовщик высказал эту мысль, я сейчас же с ним согласился.
— Да, да, вы понимаете меня, — сказал мистер Омер, кивая головой, — нам никак нельзя справляться о здоровье: пожалуй, для многих было бы смертельным ударом, скажи им только, что Омер и Джорам шлют им свой привет и хотят знать, как сегодня они себя изволят чувствовать.
Мы кивнули друг другу головой, и мистер Омер стал опять «запасаться воздухом» из своей трубки.
— Это одна из причин, — снова заговорил он, — мешающих часто в нашем деле выказывать то внимание, которое хотелось бы часто проявить.
Возьмем хотя бы меня.
Ведь не год какой-нибудь я знаю Баркиса, а целых сорок лет, и вот подите же: не могу я отправиться к нему в дом и спросить, как он себя чувствует.
Я согласился со стариком, что это действительно неприятная сторона его профессии.
— Нельзя сказать, чтобы я был эгоистичнее других людей, — прибавил он.
— Где уж особенно думать о себе, когда каждую минуту из вас, как из прорванных мехов, может дух выйти вон, да к тому же, вы еще и дедушка.
— Конечно, — отозвался я.
— Я не к тому вам все это говорю, — продолжал мистер Омер, — чтобы жаловаться на свое ремесло, — нет, во всяком деле есть и хорошие и дурные стороны.
Я только хотел бы, чтобы головы у людей были поумнее.
Тут мистер Омер с самым добродушным видом затянулся несколько раз, а затем снова заговорил:
— Так вот, из-за этого мы должны были все время довольствоваться тем, что узнавали от Эмилии.
Она-то ни в каких алчных замыслах нас не заподозрит и относится к нашим расспросам так, словно мы — невинные овечки.
Минни и Джорам сейчас только отправились туда, чтобы узнать от Эмилии (она теперь после работы уходит к тетке, помогать), как себя чувствует бедняга Баркис. Если вы соблаговолите обождать возвращения дочери и зятя, то они вам все подробно расскажут.