Вы не можете не знать, что она ему не пара, — она гораздо ниже его.
— Так возвысьте ее! — сказал мистер Пиготти.
— Она невежественна, без всякого образования.
— Быть может, это не совсем так, мэм, — конечно, я не судья в таких вещах.
Ну, тогда дайте ей образование.
— Вы заставляете меня быть более откровенной, чем бы мне хотелось, и поневоле приходится вам сказать, что ее низкое происхождение и родство, помимо всего, делают этот брак невозможным.
— Послушайте, мэм, — спокойно и с расстановкой проговорил старый рыбак, — вы знаете, что такое любить своего ребенка.
Я тоже это знаю.
Будь она сто раз моей дочерью, я не мог бы любить ее больше.
Но вы не знаете, что значит потерять свое дитя, а я знаю.
Я не пожалел бы всех своих сокровищ на свете, будь они у меня, лишь бы этой ценой я мог выкупить мою девочку.
Спасите ее от теперешнего унижения, и она никогда не будет унижена нами.
Никто из тех, с кем она жила и на глазах выросла, никто из нас, для кого она с самого детства была дороже всего на свете, никто никогда не позволит себе взглянуть на ее хорошенькое личико.
Мы рады будем знать, что она счастлива со своим мужем, а быть может, и с детками. Нам будет казаться, что она живет где-то далеко, под другим солнцем, под другими небесами, и мы будем ждать того времени, когда все мы станем равными перед господом.
Это суровое красноречие все-таки подействовало на миссис Стирфорт.
Правда, вид ее попрежнему был горд, но она уже гораздо более мягким голосом проговорила:
— Я никого не оправдываю и никого не виню, но тем не менее должна повторить, что это невозможно.
Такой брак неминуемо погубил бы карьеру сына и разрушил бы все его виды на будущее.
Нет, нет, этого никогда не может быть — и не будет.
Если возможно какое-либо другое вознаграждение…
— Я вижу перед собою лицо, — перебил ее со сверкающими глазами мистер Пиготти, — напоминающее мне лицо, которое я видел у себя дома, у своего очага, в своей лодке… Под дружеской улыбкой оно скрывало такие вероломные замыслы, что, думая об этом, я едва не схожу с ума.
Так вот, если лицо леди, так похожее на то вероломное лицо, не горит от стыда, когда она предлагает мне деньги в уплату за позор и несчастье моего ребенка, то она нисколько не лучше «того», а быть может, еще хуже, так как она — леди.
Тут миссис Стирфорт мгновенно изменилась.
Она вся покраснела от гнева и, крепко сжимая ручки кресла, заговорила надменным голосом:
— А вы, чем вы можете вознаградить меня за бездну, раскрывшуюся между мной и сыном?
Что значит ваша любовь по сравнению с моей?
Что значит ваша разлука по сравнению с моей?
Мисс Дартль тихонько дотронулась до нее и, наклонив голову, начала что-то шептать ей, но миссис Стирфорт не стала слушать.
— Нет, нет, Роза, ни слова!
Пусть человек этот выслушает то, что я хочу сказать.
Сын мой, который был в моей жизни всем, о чем я только и думала, кому с детства я никогда ни в чем не отказывала, с чьей жизнью с минуты его рожденья была неразрывно слита моя Собственная жизнь, вдруг влюбляется в какую-то ничтожную девчонку и бросает меня!
Да еще платит за мое полное доверие к нему систематической ложью!
Не величайшее ли это оскорбление — пожертвовать ради отвратительного каприза любовью к матери, уважением к ней, благодарностью, всем тем, что с каждым часом должно было быть все священнее для него!
Снова Роза Дартль пыталась успокоить ее, и снова тщетно.
— Говорю вам, Роза, молчите!
Если он может ставить все на карту из-за ничтожного каприза, то я подавно могу это сделать, ради более важной цели.
Пусть живет он, где хочет, на те средства, которыми располагает благодаря моей любви к нему.
Неужели он думает сломить меня долгой разлукой?
Мало же он знает свою мать, если рассчитывает на это!
Пусть откажется от своего каприза, и я приму его с распростертыми объятиями.
Если же он не порвет с ней, то я никогда, даже умирающая, не допущу его к себе на глаза, имея еще силы шевельнуть пальцем. Вымолить у меня себе прощение он сможет, только избавившись от нее навсегда.
Это мое право, и я им воспользуюсь.
Вот что разлучает нас.
Что же, это не обида? — докончила она с тем же гордым, непримиримым видом.
Видя и слыша мать, я как будто видел и слышал сына, возражающего ей.
В матери было неумолимое упрямство сына.
Я понял, что огромная, часто дурно направляемая энергия сына живет также в его матери. Словом, эти два существа были почти тождественны.
Тут она обратилась ко мне и громко, тем же надменным тоном заявила, что так как ни говорить, ни слушать больше нечего, то она просила бы меня положить конец этому свиданию.
Сказав это, она поднялась с величественным видом, собираясь удалиться, но мистер Пиготти, направляясь к двери, сказал:
— Не бойтесь, мэм, я не помешаю вам: мне больше нечего говорить.