Ухожу я с тем же, с чем и пришел, — без всякой надежды.
Я сделал то, что считал нужным сделать, но, по правде сказать, ничего не ждал от того, что побываю здесь.
Этот дом сделал слишком много зла мне и моим, чтобы я мог ждать от него добра…
Мы вышли, а хозяйка дома со своей благородной осанкой и красивым лицом продолжала стоять у кресла.
Направляясь к выходу, мы должны были пройти через стеклянную галерею, увитую виноградной лозой.
Сияло солнце, и обе стеклянные двери были настежь открыты в сад.
Когда мы подошли к одной из дверей, из нее неслышно появилась Роза Дартль и, обращаясь ко мне, проговорила:
— Нечего сказать, хорошо вы поступили, приведя сюда этого человека!
Никогда не думал я, что столько бешенства и презрения может отражаться даже на ее лице, сверкать в ее черных, как смоль, глазах.
Рубец, как всегда, когда она бывала вне себя, резко выделялся, а почувствовав, как по нему пробегает дрожь, она с яростью ударила по этому месту.
— Подумать только! — продолжала она. — Привести сюда под своим покровительством такого человека!
Ну и хороший же вы друг!
— Мисс Дартль, неужели вы так несправедливы, что можете обвинять меня? — сказал я.
— Зачем же вы вносите разлад между этими двумя сумасшедшими?
Неужели вы не знаете, что они оба помешаны на своем своеволии и гордыне?
— Да в чем же тут моя вина? — продолжал я спрашивать.
— Вы виноваты в том, что привели сюда этого человека.
Почему вы это сделали?
— Этого человека глубоко оскорбили, мисс Дартль, — ответил я, — быть может, вам это неизвестно?
— Я знаю, — проговорила Роза, прижимая руку к груди, словно сдерживая свирепствующую там бурю, — знаю, что у Стирфорта фальшивое, порочное сердце, знаю, что он предатель, но что мне до этого человека, до его распутной племянницы!
— Мисс Дартль, зачем вы хотите еще усилить оскорбление?
Довольно с них и того, что есть.
Скажу вам на прощанье, что вы очень несправедливо обижаете их.
— Какая там обида!
Все они негодяи и развратники, а племянницу, по-моему, хорошо бы выпороть!
Мистер Пиготти, не проронив ни слова, прошел мимо нее и вышел на улицу.
— Стыдитесь, мисс Дартль! Стыдитесь! — воскликнул я с негодованием.
— Как можете вы попирать ногами старика, убитого незаслуженным горем!
— С радостью растоптала бы их всех! — воскликнула она.
— С радостью снесла бы я его дом до основания!
О, как хотела бы я, чтобы этой девчонке заклеймили физиономию каленым железом, чтобы ее одели в рубище и выгнали на улицу! Пусть сдохла бы там от голода!
Если бы только от меня это зависело, я, ни минуты не колеблясь, вынесла бы ей именно такой приговор.
Мало того, я еще привела бы его в исполнение собственными руками!
Я ненавижу ee!
И знай я, где найти ее, я пошла бы куда угодно, чтобы опозорить ее.
Если бы я смогла вогнать ее в гроб, я бы не остановилась перед этим.
Знай я слово, способное утешить ее в предсмертный час, я скорее умерла бы, чем произнесла это слово!
Я чувствовал, что все эти слова далеко не передают страстной злобы, бушевавшей в ее груди, веявшей от всей ее фигуры. А говорила она при этом тише обыкновенного.
Я не в силах передать бешенства, охватившего эту девушку.
Не раз на моих глазах проявлялся гнев у людей, но никогда не видывал я, чтобы он доходил до таких размеров.
Когда я догнал мистера Пиготти, он, задумавшись, тихим шагом спускался с холма.
Увидав меня, старик сказал, что он выполнил то, что считал своим долгом сделать в Лондоне, и сегодня же вечером отравляется в путь.
— Куда же вы направляетесь? — спросил я.
— Иду искать племянницу, сэр, — ответил он мне и больше не сказал ни слова.
Мы вернулись в маленькую квартирку над свечной лавкой. И я, улучив удобную минуту, сообщил моей няне о том, что сказал мне ее брат.
Она ответила, то утром уже слыхала от него об этом.
Пиготти и не больше моего знала, куда направляется ее брат, но предполагала, что у него уже сложился какой-то определенный план.
Мне не хотелось при таких обстоятельствах расставаться с моим старым приятелем, и мы втроем пообедали пирогом с мясной начинкой, одним из лучших произведений кулинарного искусства моей няни.
После обеда мы с часок посидели у окна, причем, надо сказать, разговор у нас не клеился. Наконец мистер Пиготти встал, принес свою клеенчатую сумку, толстую палку и положил на стол.
Старик согласился взять у сестры на дорогу небольшую сумму из имеющихся у нее наличных денег в счет тех, которые ему причитались по завещанию шурина. По-моему, этих денег едва могло хватить ему на месяц.