— Да, да, близ Лондона.
— А «моя»… помните, я вам рассказывал: одна из десяти дочерей… в Девоншире, — с серьезным видом сказал Трэдльс, вот почему в этом отношении я не так занят, как вы.
— Удивляюсь, как можете вы так долго не видеться с нею! — воскликнул я.
— Да, — задумчиво проговорил Трэдльс, — я сам себе порой задаю этот вопрос.
Но что же поделаешь, когда нельзя иначе?
— Конечно, только этим и можно объяснить, — ответил я, слегка краснея, — да еще тем, что у вас, Трэдльс, так много мужества и терпенья.
— Бог мой! Вы действительно так думаете? — воскликнул Трэдльс.
— А я, вот видите, и не подозревал этого.
Впрочем, моя невеста такая удивительная девушка, что, быть может, она умудрилась передать и мне кое-что из своих добродетелей.
Право, это возможно.
Уверяю вас, Софи никогда не думает о себе, а только о девяти остальных.
— Что, она старшая из сестер? — спросил я.
— О нет! — ответил Трэдльс.
— Старшая — красавица.
Тут, повидимому заметив, что я улыбнулся наивности, с какой это было сказано, он также с улыбкой начал пояснять мне:
— Конечно, моя Софи… А правда, это красивое имя, Копперфильд?
— Да, красивое, — согласился я.
— Так, повторяю, Софи в моих глазах прелестна, и мне кажется, что в глазах каждого, кто только знает ее, она одна из лучших девушек на свете.
Но говоря, что старшая — красавица, я хотел сказать… ну, как бы это выразить?.. что она ослепительно хороша.
— В самом деле?
— Да, уверяю вас, что девушка необыкновенной красоты.
Но, понимаете ли, будучи создана блистать в обществе, служить предметом поклонения, она, лишенная всего этого из-за недостатка средств, может быть порой и раздражительной и требовательной.
И вот Софи умеет привести ее в хорошее настроение.
— Что же, Софи самая младшая? — спросил я.
— О нет! — ответил Трэдльс, гладя себе подбородок.
— Младшим сестрам десять и девять лет, Софи воспитывает их.
— Так, значит, она вторая? — продолжал я допрашивать.
— Нет, вторая — Сарра.
У нее, бедняжки, что-то неладно с позвоночником.
Доктор уверяет, что она поправится, но пока ей надо целый год пролежать в кровати.
И Софи ухаживает за ней.
Моя Софи — четвертая.
— А мать их жива? — осведомился я.
— Как же, жива, — ответил Трэдльс.
— Она превосходная женщина, но ей вреден сырой климат, и она лишилась способности двигаться.
— Какое несчастье! — воскликнул я.
— Правда, как печально? — сказал Трэдльс.
— Но что касается хозяйства, то это несчастье мало отражается на нем, так как его ведет Софи.
Она, знаете, является матерью и для своей матери, так же как и для девяти сестер.
Я пришел в восторг от этой удивительной девушки и, с самым благим намерением оградить будущее счастье Трэдльса oт злоупотреблений Микобера, спросил, как тот поживает.
— Хорошо, благодарю вас, Копперфильд, — ответил Трэдльс.
— Я уже не живу у них.
— Не живете?
— Да, надо вам сказать, — шопотом заговорил он, — что ввиду временных затруднений он вынужден был переменить свою фамилию на Мортимер и выходить из дому, только когда стемнеет, да притом еще в очках.
За неплатеж домовладельцу все его имущество было описано.
Миссис Микобер пришла в такое ужасное состояние, что я был не в силах не подписать второго векселя, о котором, помните, мы с вами здесь говорили.
Вы представляете себе, какой для меня было отрадой видеть, что благодаря этому все уладилось и к миссис Микобер вернулось ее обычное настроение духа.
— Гм… — промычал я.
— Правда, нельзя сказать, чтобы счастье миссис Микобер было долговечно, — продолжал Трэдльс. — Через неделю последовала вторая опись.
Тут мы и разошлись.