– Я хочу сказать: в нашем доме! – поправилась моя мать, явно испугавшись. – Мне кажется, вы должны знать, что я хотела сказать, Эдуард. Очень, я говорю, тяжело, что в вашем доме я не могу сказать ни слова о домашнем хозяйстве.
Право же, я хозяйничала очень хорошо до нашей свадьбы!
Есть свидетели… – всхлипывала моя мать. – Спросите Пегготи… Разве я не справлялась с домашним хозяйством, когда в мои дела не вмешивались?
– Эдуард, прекратите это! – произнесла мисс Мэрдстон. – Завтра же я уезжаю.
– Джейн Мэрдстон! Помолчите!
Можно подумать, что вы плохо знаете мой характер, – сказал ее брат.
– Право же, я не хочу, чтобы кто-нибудь уезжал! – продолжала моя бедная мать, теряя почву под ногами и заливаясь горючими слезами. – Я буду чувствовать себя очень несчастной, если кто-нибудь уедет… Я не прошу многого.
Я не безрассудна.
Я только хочу, чтобы со мной иногда советовались.
Я очень благодарна тем, кто мне помогает, я только хочу, чтобы со мной иногда советовались, хотя бы для виду.
Прежде я думала, что моя молодость и неопытность нравятся вам, Эдуард. Я помню, вы это говорили… А теперь, мне кажется, вы меня за это ненавидите. Вы так суровы…
– Эдуард, прекратите это, – сказала мисс Мэрдстон. – Завтра я уезжаю.
– Джейн Мэрдстон! – загремел мистер Мэрдстон. – Вы будете молчать?
Как вы осмелились?
Мисс Мэрдстон извлекла из тюрьмы, носовой платок и поднесла его к глазам.
– Клара, вы меня удивляете, – продолжал мистер Мэрдстон, глядя на мою мать. – Вы меня поражаете!
Да, меня радовала мысль о женитьбе на неопытной и простодушной особе, мысль о том, что я могу сформировать ее характер, придать ей немного твердости и решительности, чего ей так не хватало.
Но когда Джейн Мэрдстон по доброте своей согласилась помочь мне в этом и, ради меня, принять на себя обязанности… скажу прямо… экономки, и когда ей хотят отплатить черной неблагодарностью…
– Эдуард! Прошу вас, прошу, не обвиняйте меня о неблагодарности! – вскричала моя мать. – Я не повинна в неблагодарности.
И раньше никто меня этим не попрекал.
У меня много недостатков, но этого нет!
О, не говорите так, мой дорогой!
– Когда Джейн Мэрдстон, говорю я, – продолжал он, выждав, чтобы моя мать умолкла, – хотят отплатить черной неблагодарностью, мои чувства охладевают и изменяются.
– О, не надо так говорить, любовь моя! – жалобно умоляла моя мать, – Не надо, Эдуард!
Я не могу это слышать.
Какова бы я ни была, но сердце у меня любящее, я знаю.
Я не говорила бы так, если бы не была уверена, что сердце у меня любящее.
Спросите Пегготи!
Я знаю, она вам скажет, что у меня любящее сердце.
– Никакая слабость не имеет в моих глазах оправдания. Но вы слишком волнуетесь, – сказал в ответ мистер Мэрдстон.
– Прошу вас, давайте жить дружно! – продолжала моя мать. – Я не могу вынести холодного и сурового обращения.
Мне так горько!
Я знаю, у меня много недостатков, и с вашей стороны очень хорошо, Эдуард, что вы, такой сильный, помогаете мне избавиться от них.
Джейн, я ни в чем вам не перечу.
Если вы решили уехать, это разобьет мне сердце… Она не в силах была продолжать.
– Джейн Мэрдстон, – обратился мистер Мэрдстон к сестре, – нам несвойственно обмениваться резкими словами.
Не моя вина, что сегодня произошел столь необычайный случай.
Меня на это вызвали.
И не ваша вина.
Вас также вызвали на это.
Постараемся о нем забыть.
После таких великодушных слов он добавил: – Но эта сцена не для детей. Дэвид, иди спать.
Я с трудом нашел дверь, так как глаза мои заволоклись слезами.
Я глубоко страдал, видя горе матери. Вышел я ощупью, ощупью же пробрался в темноте к себе в комнату, даже не решившись зайти к Пегготи, чтобы пожелать ей доброй ночи или взять у нее свечу.
Когда приблизительно через час Пегготи заглянула ко мне и ее приход разбудил меня, она сообщила, что моя мать ушла спать очень грустная, а мистер и мисс Мэрдстон остались одни.
Наутро, спустившись вниз раньше, чем обычно, я остановился перед дверью в гостиную, заслышав голос матери.
Она униженно вымаливала у мисс Мэрдстон прощение и получила его, после чего воцарился полный мир.
Впоследствии я никогда не слышал, чтобы моя мать выражала по какому-нибудь поводу свое мнение, не справившись предварительно о мнении мисс Мэрдстон или не установив сперва по каким-нибудь явным признакам, что думает та по сему поводу. И я видел, что моя мать приходила в ужас всякий раз, когда мисс Мэрдстон, пребывая в дурном расположении духа (в этом смысле она отнюдь не была твердой), протягивала руку к своей сумке, делая вид, будто собирается достать оттуда ключи и вручить их матери.
Мрачность, отравлявшая кровь Мэрдстонов, бросала тень и на их набожность, которая была суровой и злобной.
Теперь мне кажется, что эти качества неизбежно вытекали из твердости мистера Мэрдстона, не допускавшего мысли, будто кто-нибудь может ускользнуть от самого жестокого возмездия, какое он почитал себя вправе измыслить.