— Я только хотел сказать, что если б я не был так связан по рукам и ногам, не имей я компаньона, мистера Джоркинса…
Мои надежды в один миг рухнули, но я собрался с духом и решил сделать еще одно усилие:
— Как вы думаете, сэр, не обратиться ли мне к мистеру Джоркинсу?..
Мистер Спенлоу безнадежно покачал головой.
— Избави меня бог быть несправедливым вообще к людям и особенно к мистеру Джоркинсу, — ответил мой патрон, — но, Копперфильд, я хорошо знаю своего компаньона.
Мистер Джоркинс не такой человек, чтобы согласиться на подобное предложение.
Мистера Джоркинса очень трудно свернуть с проторенной дороги.
Вы ведь его знаете!
Сказать по правде, я ровно ничего не знал о мистере Джоркинсе, кроме того, что когда-то контора принадлежала ему одному и что теперь он живет у сквера Монтегю в доме, который чрезвычайно нуждается в окраске. Мне еще было известно, что является он в контору очень поздно, уходит очень рано, что с ним никто ни о чем не советуемся, хотя у него и имеется свой плохонький, темный кабинетик на верхнем этаже, где, говорят, на его конторке лежит уже лет двадцать пожелтевший лист промокательной бумаги без малейшего следа чернил.
— Но вы, сэр, ничего не будете иметь против того, чтобы я переговорил о моем деле с мистером Джоркинсом? — спросил я.
— Разумеется, ничего, — ответил мистер Спеплоу.
— Но, как я вам, Копперфильд, уже говорил, я слишком хорошо знаю своего компаньона.
Поверьте, я очень сожалею об этом, ибо мне было бы приятно пойти вам навстречу в этом вопросе.
Но если вы думаете, Копперфильд, что стоит обратиться к мистеру Джоркинсу, то, пожалуйста, сделайте это, — повторяю, я ровно ничего не могу иметь против этого.
Заручившись этим разрешением, которое сопровождалось горячим рукопожатием патрона, я вернулся в контору и, сидя за своим столом, глядел, как солнце, спустившись с труб соседнего здания, заливает светом его стену, и мечтал о Доре вплоть до прихода мистера Джоркинса.
Тут я поднялся к нему, причем появление мое в дверях его кабинетика, видимо, чрезвычайно удивило старика.
— Войдите, мистер Копперфильд, войдите! — сказал мистер Джоркинс.
Я вошел, сел и изложил ему свое дело почти в тех же выражениях, как передал это мистеру Спенлоу.
Мистер Джоркинс не производил впечатления такого страшного человека, как можно было ожидать, судя по всему, что говорил о нем его компаньон. Это был полный старик лет шестидесяти, с круглым, добродушным лицом. Он очень много нюхал табаку, и в «Докторской общине» ходила молва, что он главным образом этим и поддерживает свое существование.
— Надеюсь, что вы уже говорили об этом вопросе с мистером Спенлоу? — с беспокойством в голосе спросил мистер Джоркинс, выслушав меня до конца.
Я ответил, что говорил уже с мистером Спенлоу.
— И он, наверно, сказал вам, что я буду против этого, не так ли? — спросил мистер Джоркинс.
Я принужден был сознаться, что мистер Спенлоу допускал это.
— Мне очень жаль, что я ничего не могу сделать для вас в данном вопросе, — взволнованным голосом проговорил мистер Джоркинс.
— Дело в том… — Но должен извиниться перед вами: у меня назначено в банке деловое свидание, — с этими словами он поспешно встал и направился к двери. Я остановил его, сказав: — Неужели, мистер Джоркинс, никак нельзя уладить мое дело?
— Нет, — ответил мистер Джоркинс, останавливаясь в дверях и качая головой.
— Нет, нет, знаете, я против этого, — добавил он и исчез за дверью, но сейчас же вернулся и еще более взволнованным голосом проговорил: — Раз мистер Спенлоу против…
— Лично он не против, сэр, — перебил я его.
— Да, да, лично он ничего никогда не имеет против, — с раздражением проговорил мистер Джоркинс.
— А я смею вас уверить, что здесь имеются препятствия, препятствия непроходимые… То, что вы желаете, сделать невозможно… Но… у меня ведь деловое свидание в банке… Простите…
На этот раз он уже окончательно сбежал и, насколько мне известно, в течение целых трех дней глаз не показывал в «Докторскую общину».
Я готов был на все, чтобы только добиться своего, и потому стал ждать возвращения из суда мистера Спенлоу, передал ему наш разговор с его компаньоном и высказал свое мнение, что если бы только мистер Спенлоу захотел взяться за это дело, то он несомненно смог бы сломить непреклонность мистера Джоркинса.
— Послушайте, Копперфильд, — сказал он мне на это со снисходительной улыбкой, — вы еще не знаете мистера Джоркинса столько лет, сколько знаю его я.
Я далек от того, чтобы обвинять моего компаньона в неискренности и фальши, но у него есть манера отказывать, которая многих вводит в заблуждение.
Нет, Копперфильд, поверьте мне, — закончил он, покачивая головой, — с мистером Джоркинсом ровно ничего нельзя поделать.
Мне трудно было разобраться, кто из двух компаньонов является камнем преткновения в моем деле, но для меня стало ясно, что в конторе царит дух упорства, и о получении обратно тысячи фунтов стерлингов моей бабушки не может быть и речи.
Я вышел из конторы и направился домой в самом подавленном состоянии духа.
Я шел и старался представить себе наихудшее, что могло ждать нас, и ломал себе голову над тем, что же теперь предпринять, как вдруг рядом со мной остановилась извозчичья карета.
Я поднял глаза и увидел, что из окна ее ко мне тянется хорошенькая ручка и улыбается лицо, от которого с первой же минуты, когда я еще мальчиком взглянул на него, всегда веяло на меня улаженным спокойствием.
— Агнесса! — с восторгом воскликнул я.
— Дорогая Агнесса! Больше всех на свете рад видеть вас!
— Правда? — проговорила она своим милым, ласковым голосом.
— Так хочется поговорить с вами!
Знаете, как только я вас увидел, у меня сразу же полегчало на душе.
Будь уменя волшебная палочка, вас первую вызвал бы я!
— Разве?
— Ну, быть может, все-таки Дору первую, — согласился я, краснея.
— Разумеется, ее первую! — рассмеялась Агнесса.
— Ну, а потом сейчас же вас, — добавил я.
— А куда вы едете?