Если мне не разрешается упоминать о присущей человеческому сердцу развращенности, то, по крайней мере, да будет мне дозволено указать на излишнюю доверчивость.
Мистер Спенлоу, как бы извиняясь, еле слышно отозвался, что с этим он согласен.
— Вчера вечером после чая, — продолжала мисс Мордстон, — я увидела, что собачка в гостиной прыгает, катается, ворчит и что-то рвет.
Я сказала мисс Спенлоу:
«Посмотрите, Дора, с чем это возится ваша собачка, не нужная ли это бумага?»
Мисс Спенлоу, дотронувшись рукой до корсажа, вскрикнула и бросилась к собачке.
Я удержала ее, сказав
«Дорогая, позвольте уж мне…»
«О Джип, мерзкая болонка! Это, значит, его работа!»
Тут мисс Спенлоу всячески пыталась подкупить меня: и поцелуями, и рабочим ящиком, и разными ювелирными вещичками, но об этом не стоит распространяться.
Собачка при моем приближении забилась под диван, и я смогла ее оттуда вытащить только с помощью каминных щипцов, но она ни за что не хотела выпустить изо рта бумагу. Я уж всячески, рискуя даже быть укушенной, старалась вырвать у нее эту бумажку и дошло до того, что, держась за этот документ, подняла собачку на воздух.
В конце концов я овладела тем, чем хотела.
Прочитав внимательно письмо, я заявила мисс Спенлоу, что у нее должно быть много подобных посланий, и заставила ее отдать мне всю пачку писем, находящуюся теперь в руках Давида Копперфильда.
Она замолчала, защелкнула свой ридикюль и закрыла рот с таким видом, который говорил, что ее можно, пожалуй, сломать, но не заставить покориться.
— Вы слышали рассказ мисс Мордстон, — обратился ко мне мистер Спенлоу.
— Я хочу знать, мистер Копперфильд, что можете вы мне сказать по этому поводу?
Я и так был в подавленном состоянии, а картина, рисовавшаяся перед моими глазами, — как мое маленькое сокровище плакало и рыдало всю ночь, как моя девочка была одинока, перепугана, убита, как она, бедняжка, тщетно молила эту мегеру с каменным сердцем, целовала ее, предлагала свои безделушки, в каком была она отчаянии, и все из-за меня! — картина эта совсем убила меня, и боюсь даже, что с минуту, несмотря на все усилия, я не был в состоянии скрыть свою дрожь: меня трясло, как в лихорадке.
— Я ничего не могу сказать вам, сэр, — с трудом проговорил я наконец, — кроме того, что во всем виноват только я один.
Дору…
— Мисс Спенлоу, пожалуйста, — с величественным видом остановил меня ее отец.
— … я уговорил сохранить все в тайне, — сказал я, проглатывая холодное «мисс Спенлоу», — и горько жалею об этом.
— Вы достойны большого порицания, — заявил мистер Спенлоу, расхаживая взад и вперед по ковру и выразительно покачиваясь всем туловищем (из-за высокого тугого воротничка и шея его и спина совершенно не гнулись).
Вы втихомолку совершили неблаговидный поступок.
Когда я приглашаю к себе в дом джентльмена, то, независимо от того, девятнадцать ли ему лет, двадцать девять или девяносто, я этим оказываю ему доверие.
Если же он злоупотребляет этим доверием, то он, мистер Копперфильд, поступает бесчестно.
— Я это чувствую, уверяю вас, сэр, — ответил я, — но я никогда не думал об этом раньше.
Искренне, честно говорю вам, мистер Спенлоу, мне никогда это не приходило раньше в голову.
Я до того люблю мисс Спенлоу…
— Ах, все это глупости! — покраснев от досады, воскликнул мистер Спенлоу.
— Прошу вас, мистер Копперфильд, не говорить мне в глаза о своей любви к моей дочери.
— Чем же иным могу я тогда оправдать свое поведение, сэр? — смиренно возразил я.
— Да разве в данном случае, сэр, вы можете оправдать свое поведение? — проговорил, круто останавливаясь на коврике у камина, мистер Спенлоу.
— Подумали ли вы, мистер Копперфильд, о своих летах и летах моей дочери?
Знаете ли вы, сэр, что вы сделали, подрывая доверие, которое должно быть между моей дочерью и мной?
Приходило ли вам в голову, какое положение занимает в свете моя дочь, каковы мои дальнейшие намерения и планы относительно ее будущности и каковы распоряжения, сделанные мной в ее пользу?
Размышляли ли вы обо всем этом, мистер Копперфильд?
— Должен признаться, сэр, что обо всем этом я думал чрезвычайно мало, — откровенно ответил я грустно-почтительным тоном, — но зато я очень много размышлял относительно своего общественного положения.
Когда я говорил с вами, сэр, по этому поводу, то мы с мисс Спенлоу уже дали друг другу слово…
— Прошу вас, мистер Копперфильд, даже не заикаться в моем присутствии ни о каких «данных словах», — перебил меня мистер Спенлоу, энергично ударяя кулаком по ладони другой руки и напоминая больше чем когда-либо Петрушку. Несмотря на все мое отчаяние, это не могло не броситься мне в глаза.
А неподвижно сидевшая мисс Мордстон презрительно засмеялась.
— Когда я, сэр, сообщил вам о перемене, происшедшей в моем положении, — снова начал я, придумывая, как заменить не поправившееся ему слово более подходящим, — тайна, в которую я, к несчастью, вовлек мисс Спенлоу, уже существовала.
С момента перемены в моей судьбе я не переставал напрягать все свои силы, весь свой ум, всю энергию, чтобы улучшить свое положение.
И я глубоко убежден, что со временем мне удастся этого добиться.
Не соблаговолите ли вы, сэр, дать мне время, хоть какое-нибудь время, — ведь оба мы так молоды…
— Вы правы, — перебил меня мистер Спенлоу, сильно нахмурив брови и без конца кивая головой, — вы оба очень молоды.
Все это глупости!
Возьмите эти письма и бросьте их в огонь.
А письма мисс Спенлоу верните мне, чтобы я также смог их сжечь.
И хотя наши отношения, вы сами понимаете, отныне будут ограничены только конторой, но мы условимся с вами никогда не вспоминать о прошлом.
Согласитесь, мистер Копперфильд, вы человек неглупый и не можете не понимать, что это единственный благоразумный выход из положения.