Я заклинал мисс Мильс повидаться со мной сегодня же вечером.
Если это нельзя будет сделать в присутствии отца и с его согласия, я молил о тайном свидании в чулане за кухней, где стоит каток для белья.
Я писал ей, что близок к сумасшествию и что она одна может поддержать меня.
Подписался я: «Ваш безумный Копперфильд». Перечитывая эту записку перед тем, как вручить ее рассыльному, я не мог не сознаться себе, что в ее стиле было нечто, напоминающее послания мистера Микобера.
Тем не менее записка эта была послана.
В назначенный час вечером я, конечно, был у дома, где жила мисс Мильс, и прогуливался там взад и вперед, пока мисс Мильс не выслала ко мне горничную, которая провела меня черным ходом в чулан за кухней.
Потом я имел основания думать, что мог прекрасно пройти через парадный ход и даже преспокойно сидеть в гостиной, не будь мисс Мильс склонна к романтизму и таинственности.
Очутившись в чулане, я начал просто неистовствовать.
Если я явился сюда разыграть роль дурака, то этого я вполне достиг.
Мисс Мильс получила от Доры наспех нацарапанную записку, где та сообщала ей, что все открыто, и кончала фразой:
«О Джулия! Умоляю вас, приезжайте ко мне, приезжайте!»
Но мисс Мильс пока еще не была у Доры, боясь, что «высшие» власти посмотрят косо на ее появление. И все трое мы напоминали путников, потерявшихся в пустыне Сахаре…
Мисс Мильс обладала даром слова и любила открывать шлюзы своего красноречия.
Я не мог не чувствовать, что проливая со мною слезы, она в то же время черпает в наших горестях какое-то наслаждение.
Она словно лелеяла эти горести, раздувала их.
По ее словам, глубокая пропасть разверзлась между мною и Дорой, и лишь одна любовь способна перебросить над этой пропастью свой мост — радугу.
В этом суровом мире любви сопутствует страдание.
Так всегда было, так всегда и будет.
— Но ничего, — добавила мисс Мильс, — в конце концов сердца разрывают опутывающую их паутину — и любовь торжествует.
Это, конечно, было слабым для меня утешением, но мисс Мильс не хотела поощрять обманчивых надежд.
В результате всех ее речей я почувствовал себя еще более несчастным, но в душе решил и сейчас же с великой благодарностью высказал ей, что считаю ее своим настоящим другом.
И мы уговорились с этим другом, что она завтра же утром отправится к Доре и уж умудрится — словом или взглядом — дать ей знать, как я люблю ее и как страдаю.
Расстались мы, подавленные скорбью. Воображаю, какое наслаждение вкусила при этом мисс Мильс!
Вернувшись домой, я все рассказал бабушке, и, как ни старалась она утешить меня, я лег спать в отчаянии.
И встал я утром в отчаянии и вышел из дому в отчаянии.
Была суббота, и я прямо направился в «Докторскую общину».
Подходя к конторе, я удивился, увидев у дверей группу рассыльных, о чем-то говорящих между собой, и несколько зевак, заглядывающих в закрытые окна.
Я быстро прошел мимо них и вошел в контору.
Все писцы были налицо, но никто ничего не делал.
Старик Тиффи, думаю — впервые за всю жизнь, сидел не на своем месте и до сих пор не повесил шляпу на вешалку.
— Какое страшное несчастье, мистер Копперфильд! — проговорил он, увидев меня.
— Что такое? Что случилось?! — воскликнул я.
— Разве вы еще не знаете? — крикнул Тиффи, а за ним все клерки, столпившиеся вокруг меня.
— Нет, ничего не знаю, — ответил я с тревогой, вопросительно переводя глаза поочередно на окружающие меня лица.
— Мистер Спенлоу… — начал старик Тиффи.
— Что с ним?
— Умер!
Мне показалось, что контора заходила вокруг меня, но это я зашатался, и один из писцов подхватил меня.
Усадили меня на стул, развязали галстук и принесли стакан воды.
Не имею ни малейшего представления, сколько времени это продолжалось.
— Так он умер? — проговорил я.
— Вчера он обедал в городе, — начал рассказывать Тиффи, — а вечером поехал в своем экипаже один, ибо кучера он, как иногда это делал, еще утром отослал домой дилижансом…
— Ну, и что же?
— Экипаж вернулся домой без него.
Лошади остановились у дверей конюшни.
Кучер вышел с фонарем, а в экипаже — никого.
— Лошади понесли? — спросил я.
— Нет, они не были разгорячены, — сказал Тиффи, надевая очки, — то есть я хочу сказать, они не были разгорячены больше, чем всегда после езды.
Вожжи были порваны, но они, видимо, тащились по земле.
Весь дом поднялся на ноги, и сейчас же трое слуг бросились искать мистера Спенлоу на Лондонской дороге.