Они нашли его за милю от дома.
— Говорят, что дальше, — заметил один из младших писцов.
— Разве?
Да, пожалуй, что и дальше, — согласился Тиффи, — ну, одним словом, недалеко от церкви. Он лежал ничком у дороги.
Никто не знает, как это случилось, — вывалился ли он, когда его хватил удар, или вышел сам из экипажа, почувствовав себя плохо. И даже, кажется, никому не известно, подняли ли его уже мертвым, или он был еще в бессознательном состоянии.
Во всяком случае, говорить он уже не мог.
Его привезли домой, сейчас же послали за доктором, но это было уже бесполезно.
Не могу описать то состояние, в которое привела меня эта ужасная весть.
Каждый поймет, что должен был почувствовать я, узнав о внезапной смерти человека, с которым только что перед тем у меня произошло столкновение. А тут еще эта наводящая страх пустота в кабинете, где вчера только он работал. Письменный стол, кресла… они словно ждут его. А уж последние строки, написанные вчера его рукой, так они положительно кажутся мне привидениями. Все чудится мне, что вот-вот откроется дверь и он войдет… Кругом же остановившаяся работа и мрачная тишина конторы, прерываемая шопотом писцов, — они никак не могут наговориться о печальном событии, — приход посторонних любопытных лиц и их расспросы — все это каждый легко может себе представить.
Но что еще труднее описать, так это ту ревность, которую я чувствовал даже к смерти.
Меня мучила мысль, что она, эта смерть, отодвинула меня у Доры на второй план.
Я терзался мыслью, что она плачет не на моей груди, что не я ее утешаю.
Я жаждал вырвать ее у всех и быть для нее всем в это тяжелое время.
В таком страшно подавленном душевном состоянии, — конечно, знакомом многим, — отправился вечером в Норвуд. Узнав от лакея, что мисс Мильс там, я вернулся домой, написал ей письмо и попросил бабушку надписать конверт своей рукой.
В этом послании я горячо и искренне сожалел о столь безвременной кончине мистера Спенлоу и, когда писал, проливал слезы.
Я умолял ее сказать Доре, если вообще бедняжка была в силах что-нибудь слышать, что ее отец говорил со мной с большой добротой и вниманием, а о ней упоминал с бесконечной нежностью, без единого слова упрека.
Я знаю прекрасно, что в этом было много эгоизма: я добивался, чтобы при Доре упомянули мое имя, но тогда я старался себя уверить, что тут я хотел только воздать должную справедливость памяти мистера Спенлоу.
На следующий день я получил коротенький ответ, адресованный на имя бабушки.
Мисс Мильс писала мне, что Дора совсем убита горем, а когда она спросила ее, не послать ли мне от нее привет, бедная девочка, плача (это она делала, не переставая), все только повторяла;
«Дорогой мой папочка, бедный мой папочка!»
Но все-таки Дора не сказала «нет», и это для меня уже было очень много.
Мистер Джоркинс, узнав о смерти своего компаньона, сейчас же поехал в Норвуд и пробыл там несколько дней.
Явившись наконец в контору, он вместе с Тиффи заперся в кабинете мистера Спенлоу. Спустя несколько минут Тиффи показался в дверях и поманил меня.
— Видите ли, мистер Копперфильд, — обратился ко мне мистер Джоркинс, — мы с мистером Тиффи заняты осмотром ящиков письменного стола, конторки, вообще всех мест, где покойный хранил документы, чтобы опечатать его личные бумаги и разыскать духовное завещание, если таковое окажется.
Пока мы не нашли его.
Не будете ли вы так добры помочь нам в этом деле?
Я с удовольствием взялся за это. С момента смерти мистера Спенлоу я жаждал узнать, в каком положении очутится теперь моя Дора, кто будет ее опекуном и тому подобное, а тут я мог кое-что выяснить.
Мы немедленно принялись за поиски: мистер Джоркинс отпирал ящики шкафа и конторки, а мы вынимали оттуда бумаги.
Документы «Докторской общины» мы клали в одну сторону, а личные бумаги покойного (их было немного) в другую.
Работая, мы были настроены очень торжественно, а когда нам попадались печать, кольцо, пенал или вообще что-либо из вещей покойного, мы начинали говорить совсем тихо.
Уже мы опечатали несколько пачек бумаг и молча продолжали работать среди пыли, как вдруг мистер Джоркинс заговорил о своем покойном компаньоне буквально в тех же самых выражениях, какие тот, помнится, употреблял, говоря о нем:
— Мистера Спенлоу трудно было заставить свернуть с намеченного им пути.
Вы знаете, что это был за человек.
Я лично склонен думать, что он не сделал завещания.
— О, я знаю, что оно было сделано, — возразил я.
И мистер Джоркинс и Тиффи бросили работу и с удивлением уставились на меня.
— Он сказал мне об этом, когда в последний раз мы виделись с ним, — пояснил я, — и еще прибавил, что вообще все его дела давно приведены в порядок.
Тут оба старика, словно сговорившись, покачали головами.
— Это предвещает мало хорошего, — заявил Тиффи.
— Даже очень мало, — подтвердил мистер Джоркинс.
— Надеюсь, вы не сомневаетесь… — начал я.
— Добрейший мистер Копперфильд, — перебил меня Тиффи, кладя мне руку на плечо, покачивая головой и закрывая глаза, — если бы вы с мое поработали в этой конторе, то знали бы, как мало предусмотрительны люди относительно своих духовных завещаний и как мало в этом случае следует верить их словам.
— Представьте! — с жаром воскликнул я. — Покойный мистер Спенлоу именно в тех же самых выражениях говорил мне об этом.
— Ну, тогда дело ясно, — отозвался Тиффи: — убежден, что завещания не существует.
Слова его очень меня удивили, но, действительно, духовного завещания найдено не было, и даже по состоянию бумаг мистера Спенлоу видно было, что он и не начинал ничего делать в этом направлении.
Это, по правде сказать, меня сильно озадачило. Почти так же поразило меня и то, что все вообще дела покойного находились в полнейшем беспорядке.
Трудно было выяснить, что был он должен, что им было уплачено и даже вообще каково было его состояние.
Очень вероятно, что уже много лет он и сам хорошенько не отдавал себе в этом отчета.
Потом мало-помалу выяснилось, что покойный, в сущности, не так много зарабатывал, а, желая не отставать от своих товарищей по «Докторской общине», которые вели широкую жизнь, умудрился почти целиком прожить все свое состояние, повидимому, никогда не бывшее значительным.
И вот все движимое имущество норвудского дома было продано с торгов, а дом сдан в аренду. Однажды Тиффи, не подозревая, до чего я заинтересован во всем этом, сообщил мне, что, по его мнению, после уплаты всех долгов покойного хорошо, если останется всего-навсего тысяча фунтов стерлингов.