Я бы на вашем месте написала этим двум тетушкам, рассказала бы им как можно проще и откровеннее обо всем, что было, и просила бы их разрешения иногда бывать у них в доме.
И раз вы так юны и еще не завоевали себе положения в свете, то, мне кажется, надо написать, что вы заранее охотно подчиняетесь их требованиям и условиям.
Я просила бы их не торопиться с отказом, а предварительно поговорить с самой Дорой, выбрав для этого благоприятный момент.
В этом письме я не проявляла бы большого пыла и не домогалась бы многого, — мягко прибавила Агнесса.
— По-моему, нужно надеяться на свою верность и настойчивость и… Дору.
— Но представьте, если своими разговорами тетушки снова напугают Дору, доведут ее до слез, — с беспокойством возразил я, — и бедная девочка ничего не сможет сказать им обо мне.
— Да разве это возможно? — так же мило-сочувственно спросила Агнесса.
— Ах, бедная девочка пуглива, как птичка, и, пожалуй, это может случиться.
Тут еще эти тетушки вдруг найдут, что в моем обращении к ним есть что-то неприличное: у старых дев ведь бывают разные причуды.
— Мне кажется, Тротвуд, — сказала Агнесса, ласково глядя на меня, — что над всем этим не стоит ломать себе голову.
Надо спросить себя, хорошо ли поступить таким образом, и если да, то так и сделать.
Теперь мои сомнения рассеялись.
С облегченным сердцем, но в то же время чувствуя всю важность предстоящей мне задачи, я решил все время до обеда посвятить составлению этого письма. Агнесса даже очистила мне место за своей конторкой.
Но, раньше чем засесть за писание, я спустился вниз повидаться с мистером Уикфильдом и Уриа Гиппом.
Я застал Уриа в его новом, еще пахнувшем известкой кабинете, специально выстроенном для него в саду. Среди всей этой груды бумаг и массы книг его физиономия показалась мне особенно пакостной.
Он встретил меня со своим обычным заискивающим взглядом и сделал вид, что не слышал от мистера Микобера о моем появлении, в чем я позволил себе усомниться.
Уриа проводил меня в кабинет мистера Уикфильда, или, вернее сказать, в подобие бывшего его кабинета, ибо очень многое отсюда было перенесено в новый кабинет компаньона. Пока мы здоровались с мистером Уикфильдом, Уриа стал спиной к камину и, грея спину, тер подбородок своей костлявой рукой.
— Само собой разумеется, что все время, пока вы будете в Кентербери, вы проживете у нас, — сказал мне мистер Уикфильд, не удержавшись при этом от того, чтобы не бросить вопросительный взгляд на Уриа.
— А есть для меня свободная комната? — спросил я.
— Я готов, Копперфильд… ах, извините, мистер Копперфильд, это невольно как-то у меня вырвалось… я охотно готов уступить вам вашу прежнюю, комнату, если только это может доставить вам удовольствие.
— Нет, нет, — возразил мистер Уикфильд, — зачем же вас стеснять, ведь у нас есть другая комната… говорю же вам, есть другая комната.
— Но, уверяю вас, я был бы в восторге, — со своей обычной улыбкой-гримасой проговорил Уриа.
Чтобы кончить эти разговору, я заявил, что или буду в той, другой комнате, или совсем не воспользуюсь гостеприимством мистера Уикфильда.
Затем я простился и поднялся наверх.
Я надеялся побыть вдвоем со своей названной сестричкой, но миссис Гипп попросила Агнессу позволить ей повязать у камина, где мы сидели, уверяя, что сквозняк в столовой и гостиной пагубно действует на ее ревматизм.
Хотя я без малейшего угрызения совести охотно поднял бы старуху на шпиль здешнего собора и предоставил бы гулять вокруг нее буйным ветрам, но, покоряясь необходимости, приветливо поздоровался с нею.
На мой вопрос, как она себя чувствует, миссис Гипп ответила: — Покорно благодарю вас, сэр. Живу помаленьку.
Здоровьем похвастать не могу.
Да мне ничего и не надо, лишь бы мой Уриа хорошо устроился в жизни.
А как, по-вашему, сэр, выглядит мой Уриа?
Я находил его таким же гнусным, как всегда, и поэтому ответил, что нe замечаю в нем никакой перемены.
— О, неужели вы не находите, что он изменился?! — воскликнула миссис Гипп.
— В таком случае, сэр, позволю себе не согласиться с вами.
Разве вы не видите, как он худ?
— Не больше, чем всегда, — ответил я.
— Так, по-вашему, он не изменился? — повторила старуха.
— Впрочем, тут нет ничего удивительного, ведь вы не смотрите на него глазами матери.
«Глаза его матери, — подумал я про себя, — столь ласковые для сына, презлющие для всех остальных на свете».
С меня она перевела свой взгляд на Агнессу.
— А вы, мисс Уикфильд, неужели вы не замечаете, как он чахнет и сохнет? — спросила миссис Гипп.
— Нет, не замечаю, — спокойно ответила Агнесса, продолжая работать.
— Вы, мэм, слишком беспокоитесь о вашем сыне.
Он совершенно здоров.
Миссис Гипп громко втянула воздух носом и, ни слова не говоря больше, снова принялась за свое вязанье.
Старуха ни разу не вышла из комнаты и ни на минуту не оставила нас одних.
Я пришел в Кентербери рано, и до обеда в нашем распоряжении оставалось добрых три-четыре часа, но миссис Гипп сидела неподвижно и шевелила спицами с таким однообразием, с каким пересыпается песок в песочных часах.
Она приютилась по одну сторону камина, а Агнесса — по другую. Я же сидел за конторкой, против них, ближе к моей названной сестрице.
Когда, обдумывая свое послание, я по временам поднимал глаза на Агнессу, я видел ее милое, задумчивое личико, и оно, такое кроткое и ангельски доброе, вливало в меня бодрость. Но при этом от меня не укрывался злобный взгляд миссис Гипп, устремленный поочередно на нас обоих. Однако это не мешало ей продолжать свое вязанье.
Не будучи посвящен в тайны рукоделья, я не знал, над чем старуха трудится, но, освещенная огнем камина, она казалась мне злой колдуньей, которой только присутствие доброй феи мешает опутать свою жертву сетями.
За обедом миссис Гипп не переставала нести свой дозор.