Видите ли, хотя человек я и маленький, а все-таки очень ему полезен, и он прекрасно понимает свои интересы, когда только не пьян.
Но при всем этом, мистер Копперфильд, какой он приятный человек!
— Рад слышать, что вы извинились перед мистером Уикфильдом, — принудил себя сказать я.
— А отчего же и не извиниться! — заявил Уриа.
— Маленькому человеку ничего не стоит это сделать.
А теперь скажите, — прибавил он, по своему обыкновению изгибаясь полненному, — случалось ли вам, мистер Копперфильд, срывать неспелую грушу?
— Наверно, случалось, — ответил я.
— Так вот, то же самое сделал я вчера вечером, — пояснил Уриа. — Но ничего: это еще дозреет.
Надо только выждать, а ждать я умею…
Тут, чрезмерно любезно простившись со мной, он соскочил с дилижанса в тот момент, когда кучер влезал на козлы.
По-видимому, боясь натощак утреннего холодка, он захватил с собой что-то съедобное и теперь жевал это с таким видом, словно груша уже поспела и он ее с наслаждением смакует.
Глава 40 СТРАННИК
В тот же вечер в нашей квартире на Букингамской улице у нас с бабушкой был серьезный разговор относительно кентерберийских происшествий, рассказанных мною в предшествующей главе.
Бабушка глубоко заинтересовалась ими и потом больше двух часов, скрестив руки на груди, ходила взад и вперед по комнате.
Всегда, когда бабушка бывала чем-нибудь особенно расстроена, она принималась так ходить, и по тому, сколько продолжалось это хождение, можно было судить о степени ее беспокойства.
На этот раз она была так встревожена, что нашла нужным открыть дверь в спальню, чтобы можно было ходить по обеим комнатам из конца в конец. И вот, в то время как мы с мистером Диком сидели у камина, бабушка не переставала проходить мимо нас, шагая с точностью часового механизма.
Когда мистер Дик ушел спать и мы остались с бабушкой вдвоем, я принялся писать письмо старым тетушкам Доры.
В это время бабушка, очевидно утомившись своим хождением, уселась у камина, по обыкновению подобрав свое платье.
Однако, вместо того чтобы, как всегда, поставить стакан с горячим элем себе на колени, она оставила его нетронутым на камине. Склонив голову на руку, бабушка задумчиво смотрела на меня.
Каждый раз, когда я поднимал глаза от своего письма, я встречал ее взгляд, и она, кивая головой, начинала уверять меня, что любит меня больше, чем когда-либо, а такая она потому, что на душе у нее тревожно и грустно.
Я был слишком погружен в свое писание и потому только после ухода бабушки заметил, что она оставила нетронутой на камине свою «вечернюю микстуру», как она называла горячий эль.
Когда я постучал к ней, чтобы сообщить об этом открытии, бабушка появилась в дверях еще более ласковая, чем всегда, и сказала:
«Милый Трот, мне что-то сегодня этот эль не идет в горло», покачала головой и скрылась за дверью.
Утром она прочла мое письмо к теткам Доры и одобрила его.
Я сдал его на почту, и мне ничего не оставалось, как, вооружившись терпением, ждать ответа.
Прошла уже неделя, как я отправил письмо. Снежной ночью я возвращался домой от доктора.
Весь день было очень холодно, дул резкий северо-восточный ветер.
Вечером ветер стих и пошел снег.
Он падал тяжелыми хлопьями и вскоре покрыл все кругом густым слоем.
И стук колес и шаги прохожих затихли, словно улицы были усыпаны пухом.
Мой кратчайший путь, — а в такую ночь я, конечно, пошел именно таким путем, — лежал через переулок св. Мартина.
В те времена церковь, именем которой этот переулок назывался, не была, как теперь, окружена площадью, а здесь, до самой набережной Темзы шел переулок.
Проходя мимо паперти, я встретил какую-то женщину.
Она посмотрела на меня и, перейдя на другую сторону узкого переулка, исчезла.
Лицо ее мне показалось знакомым.
Где-то я видел его, а где — не мог припомнить.
Мне, правда, показалось, что промелькнувшее лицо имело какое-то отношение к чему-то близкому моему сердцу, но я был в этот момент слишком погружен в свои мысли, чтобы разобраться в этом.
На ступеньках паперти стоял, наклонившись, какой-то мужчина. Положив на мягкий снег свою ношу, он оправлял ее, И женщину и мужчину этого я увидел почти одновременно.
Будучи крайне удивлен, я все-таки, кажется, машинально сделал еще несколько шагов. В это время мужчина, выпрямившись, пошел ко мне навстречу, и я очутился лицом к лицу с мистером Пиготти.
Тут я вспомнил, кто была женщина.
Это была Марта, которой Эмилия тогда в кухне дала денег.
Та самая Марта Эндель, рядом с которой старик, по словам Хэма, ни за какие сокровища, скрытые на дне океана, не захотел бы видеть свою любимую племянницу.
Мы горячо пожали друг другу руки, но в первую минуту ни один из нас от волнения не был в состоянии промолвить ни слова.
— Мистер Дэви, — наконец заговорил старый рыбак, еще и еще пожимая мне крепко руку, — когда вижу вас, сердце радуется.
Вот так счастливая встреча!
— Действительно, счастливая встреча, дорогой старый друг! — воскликнул я.
— Я сегодня еще хотел навестить вас, сэр, — сказал мистер Пиготти, — но, узнав, что ваша бабушка живет с вами (я ведь побывал уже в Ярмуте), побоялся, что это будет слишком поздно.
И я собирался зайти к вам рано утром, перед тем как пуститься в путь.
— Опять? — спросил я.
— Да, сэр, — ответил он, решительно кивнув головой, — завтра снова в путь-дорогу.