— Почему вы это говорите, Доди? — простодушно спросила Дора, поднимая глаза от своего рисунка.
— Потому, любимая моя, что сейчас пять часов, а мы должны были обедать в четыре.
Дора внимательно посмотрела на часы и заметила, что они, должно быть, спешат.
— Наоборот, дорогая моя, — сказал я, взглянув на свои часы, — они даже отстают на несколько минут.
Моя женушка подошла и села ко мне на колени, желая успокоить меня, и провела своим карандашом линию вдоль моего носа. Это было очень приятно, но пообедать этим я не мог.
— Не думаете вы, дорогая моя, что было бы лучше вам поговорить с Мари-Анной? — заметил я.
— О, пожалуйста, не надо!
Я не могу, Доди.
— Почему не можете, любимая моя? — спросил я ласково.
— Да потому, что я такая глупышка, а она знает это.
Такое мнение Мари-Анны о моей жене показалось мне столь несовместимым с возможностью Доры воздействовать на нее, что я немного нахмурился.
— Какие уродливые морщины на лбу моего скверного мальчика, — промолвила Дора и, все еще сидя на коленях у меня, провела карандашом по моему лбу. При этом она поднесла карандаш к своим розовым губкам, чтобы он стал чернее, и принялась разрисовывать мой лоб с таким комично-милым усердием, что я невольно, в восторге, расхохотался.
— Вот — славный мальчик! Вы гораздо красивее, когда смеетесь!
— Но, дорогая моя…
— Нет, нет, пожалуйста! — крикнула Дора, целуя меня. — Не будьте негодной Синей Бородой!
Не будьте серьезны!
— Женушка моя драгоценная, надо ведь иногда быть серьезным.
Ну, садитесь на этот стул, поближе ко мне.
Дайте мне сюда карандаш.
Вот так.
Поговорим разумно.
Вы знаете, дорогая… (как мала была эта ручка, которую я держал, какое тоненькое обручальное колечко виднелось на ней!) вы знаете, любимая, не особенно удобно уходить из дому, не пообедав.
Не правда ли?
— Д-д-да, — робко пробормотала Дора.
— Как вы дрожите, моя любимая!
— Потому что, я знаю, вы сейчас будете бранить меня! — жалобно воскликнула Дора.
— Душа моя, я только собираюсь рассуждать.
— О, рассуждать — хуже, чем бранить! — закричала Дора в отчаянии.
— Я не затем выходила замуж, чтобы со мной рассуждали!
Если вы собираетесь рассуждать с таким бедным маленьким существом, как я, вы должны были сказать мне об этом раньше, злой мальчик!
Я пытался умиротворить Дору, но она отвернула свое личико, потряхивала локонами и все повторяла:
«Вы злой, злой мальчик!» Я положительно не знал, что мне делать, в нерешительности прошелся несколько раз по комнате и снова вернулся к ней.
— Дора, любимая моя!
— Нет, я вовсе не ваша любимая!
Вы, должно быть, жалеете, что женились на мне, иначе вы не стали бы рассуждать со мной, — возразила Дора.
Я почувствовал себя настолько обиженным несправедливостью такого обвинения, что это дало мне силу остаться серьезным.
— Ну, Дора, дорогая моя, вы настоящий ребенок и говорите глупости.
Вы, наверно, помните, что я вынужден был вчера уйти с половины обеда и что днем раньше я почувствовал себя очень плохо, потому что поел наспех недожаренной телятины. Сегодня я совсем без обеда и уж почти не решаюсь сказать, как долго мы утром ждали завтрака, а вода все-таки была подана некипяченой.
Я не думаю упрекать вас, дорогая моя, но это неудобно.
— О, вы злой, злой мальчик! Сказать, что я неприятная жена, — закричала Дора, заливаясь слезами.
— Ну, что вы, дорогая Дора, вы ведь знаете, что я никогда не говорил этого.
— Вы сказали, что со мной неудобно.
— Я сказал, что «при таком хозяйничанье» неудобно.
— Это совершенно то же самое! — крикнула Дора.
И она, видимо, так и думала, ибо заплакала еще горше.
Я опять прошелся по комнате, горя любовью к моей хорошенькой женушке, и готов был в раскаянии разбить себе голову о дверь.
Снова я сел и сказал:
— Я не порицаю вас, Дора.
Нам обоим надо еще многому учиться.
Я только пробую указать вам, дорогая моя, что вы должны, действительно должны (я был полон решимости не уступать в этом) приучить себя присматривать за Мари-Анной, а также немножко делать что-нибудь для себя самой и для меня.