Затем она напоила нас чаем и при этом так мило хлопотала, точно играла в куклы, что я не обратил внимания, каков был этот напиток.
После чая мы с Трэдльсом сыграли в карты, а Дора пела нам, аккомпанируя себе на гитаре, и мне казалось, что наша любовь и свадьба — прекрасный сон и вечер, когда я впервые слушал ее пение, все еще длится.
Когда Трэдльс ушел и я, проводив его, вернулся в гостиную, моя женушка придвинула свой стул к моему и села рядом со мной.
— Знаете, Доди, я очень огорчена, — начала она.
— Не потребуете ли вы поучить меня?
— Сначала я сам должен поучиться.
Я знаю не больше вашего, моя любимая, — ответил я.
— Ну, вы-то можете выучиться, — возразила она, — вы ведь умный, такой умный!
— Пустяки, моя мышка!
После долгого молчания моя женушка промолвила: — Мне бы уехать на год и пожить это время с Агнессой.
Она положила свои руки мне на плечо, уткнулась в них подбородком и спокойно глядела на меня своими голубыми глазками.
— Почему? — спросил я.
— Мне кажется, она могла бы исправить меня, и я многому научилась бы у нее.
— Все в свое время, моя любимая.
Вспомните, что на Агнессе уже много лет лежит забота об отце.
Еще будучи почти ребенком, она уже была той Агнессой, которую мы знаем.
— А скажите, будете ли вы называть меня так, как мне хочется? — вдруг, не меняя позы, спросила Дора.
— Как? — улыбаясь, поинтересовался я.
— Это глупое прозвище, — промолвила она, встряхнув локонами: — называйте меня «женой-деткой».
Я, смеясь, спросил мою жену-детку, откуда взялась у нее такая фантазия.
— Я вовсе не хочу сказать, глупый вы мальчик, что вы должны называть меня этим прозвищем, а не Дорой, — мне только хочется, чтобы вы так думали обо мне.
Собираясь рассердиться на меня, скажите себе: «Да это ведь только жена-детка!»
Когда я буду очень разочаровывать вас, подумайте;
«Я ведь знал, давно знал, что она будет только женой-деткой!»
Когда вы увидите, что я не то, чем бы хотела быть и никогда не буду, подумайте: «Все же моя глупенькая жена-детка любит меня!»
Так как в самом деле я люблю вас, Доди!
В первый момент я не отнесся серьезно к ее словам, думая, что она шутит, но я так ласково отозвался на них, что ее любящее сердечко радостно забилось, и, прежде чем на глазах ее высохли слезы, ее личико уже снова сияло улыбкой.
Она действительно была моей «женой-деткой»: сидя на полу возле пагоды, она один за другим дергала все колокольчики, чтобы наказать Джипа за его недавнее скверное поведение. А Джип, щуря глазки, лежал в дверях пагоды, головой наружу, слишком ленивый, чтобы далее сердиться.
Все-таки просьба Доры — помнить о том, что она только моя «жена-детка», — произвела на меня сильное впечатление.
Теперь, оглядываясь на то время, я вызываю из туманного прошлого тот горячо любимый образ, хочу, чтобы он еще раз повернул ко мне свою прелестную головку. Откровенно признаюсь, что сказанные Дорой тогда слова не перестают звучать в моем сердце.
Конечно, в ту минуту я не понял всего их значения: ведь я был молод и неопытен. Но к ее наивной просьбе я не был глух.
Вскоре после этого Дора сказала мне, что она собирается стать «поразительной» хозяйкой.
И действительно, она почистила аспидные дощечки, очинила карандаш, купила необъятную расходную книгу, заботливо сшила ниткой все листы поваренной книги, изодранные Джипом, и вообще делала отчаянные усилия «быть хорошей», как она называла это.
Но цифры проявляли прежнее упрямое нежелание складываться.
Когда она с трудом заносила в свою расходную книгу две-три обширные записи, Джип, прогуливаясь по странице, смазывал все своим хвостом.
Ее маленький средний пальчик правой руки весь пропитывался чернилами, и это, кажется, был единственный результат всех ее усилий.
Иногда вечером, когда я оставался дома и работал, — а теперь я немало писал и начинал понемногу приобретать имя в литературе, — я откладывал перо и наблюдал, как моя «жена-детка» старалась «быть хорошей».
Прежде всего она приносила свою необъятную расходную книгу и с глубоким вздохом клала ее на стол.
Потом она раскрывала ее на том месте, где вчера похозяйничал Джип, и звала его полюбоваться на то, что он натворил.
Это доставляло Джипу развлечение, а его носу, пожалуй, немного чернил в наказание.
Затем она приказывала Джипу немедленно лечь на стол в позе льва, — это была одна из его штучек, хотя, на мой взгляд, сходство со львом далеко не было разительным, — и если он бывал в послушном настроении, то повиновался этому приказу.
Затем она брала перо и начинала писать. В пере оказывался волосок.
Она брала второе перо и начинала писать, но перо делало кляксы.
Она брала третье перо и начинала писать, тихонько-тихонько приговаривая:
«О, это перо скрипит, оно помешает Доди!»
Наконец она совсем бросала эту досадную работу и откладывала в сторону расходную книгу, притворно замахнувшись на «льва».
Когда же она бывала в очень спокойном и серьезном настроении, то усаживалась за аспидные дощечки и корзиночки со счетами и другими документами, более всего похожими на папильотки, и с их помощью старалась чего-то добиться.
Очень тщательно она сравнивала их друг с другом, делала записи на дощечках, стирала их, снова и снова пересчитывала все пальцы левой руки от мизинца до большого пальца и обратно. И при этом у нее был такой огорченный унылый вид, казалась она до того несчастной, что мне была больно смотреть на ее всегда сияющее, а теперь омраченное из-за меня личико. И я тихонько подходил к ней и спрашивал:
— В чем дело, Дора?
Она безнадежно смотрела на меня и отвечала: