— Ничего не выходит.
У меня от этих счетов только заболела голова.
Они совсем не слушаются меня.
— Ну, теперь давайте попробуем вместе. Я сейчас покажу вам, Дора! — говорил я.
И вот я начинал обучать ее обращению со счетами, а Дора с глубоким вниманием слушала меня минут пять. Потом она начинала испытывать ужасную усталость, принималась навивать на пальцы мои волосы, пробовать, идет ли мне расстегнутый и откинутый на плечи воротник сорочки.
Если я молча останавливал ее и настаивал на продолжении работы, ее личико принимало испуганный и еще более безнадежный вид. Тогда я вспоминал ее природную веселость и тот день, когда мы впервые встретились с нею, а также, что она моя «жена-детка», и, упрекая себя, бросал карандаш и просил ее взяться за гитару.
У меня было много работы и немало забот, но по тем же соображениям я держал их про себя.
Теперь я далеко не уверен, что это было правильно, но я делал это ради своей жены-детки.
Я совершенно искренен в этом повествовании и сознаю, что чего-то мне тогда нехватало, но это не вносило горечи в мою жизнь.
Порой, гуляя один в хорошую погоду, я вспоминал о тех летних днях, когда самый воздух, казалось, был напоен моей юной восторженностью.
И мне приходило в голову, что не всё из моих мечтаний осуществилось.
По временам я чувствовал потребность иметь жену-товарища, с более сильным и настойчивым характером, которая могла бы поддержать меня и благотворно на меня влиять, заполняя подчас ощущаемую мною пустоту. Но мне казалось, что такое счастье невозможно в этом мире.
По годам я был мальчик.
Я не знал еще других горестей, кроме рассказанных здесь.
Если я наделал немало ошибок, виною этому была моя слепая любовь и неопытность.
Итак, я взял на себя одного все тяготы и заботы нашей жизни.
Наше хозяйство шло почти так же, как прежде, но я привык к этому и с удовольствием видел, что Дора теперь редко огорчается.
Она была беззаботно-детски весела, очень меня любила и была счастлива среди своих прежних забав.
Когда в парламенте затягивались прения и я поздно возвращался домой, Дора, услышав мои шаги, всегда спускалась встретить меня.
Если же мои вечера были свободны от стенографирования и я работал дома, она, как бы ни было поздно, тихо сидела возле меня и была так молчалива, что часто я спрашивал себя, не заснула ли она.
Но стоило мне, бывало, поднять голову, и я видел ее голубые глаза, устремленные на меня с тем же спокойным вниманием, о котором я уже упоминал здесь.
— Бедный мальчик, как он устал! — воскликнула однажды ночью Дора, когда я, запирая стол, встретился с ней глазами.
— Вернее было бы сказать: «Бедная девочка, как она устала!», — отозвался я.
— В другой раз, моя дорогая, вы должны ложиться спать, для вас это слишком поздний час.
— Нет, не отсылайте меня спать! — взмолилась Дора, прижимаясь ко мне.
— Пожалуйста, не надо.
— Дора!
К моему изумлению, она рыдала у меня на плече.
— Вам нездоровится, моя дорогая?
Вас что-то огорчает?
— Нет, я вполне здорова и очень счастлива, — сказала Дора, — но обещайте позволить мне сидеть возле вас и смотреть, как вы пишете.
— Что за зрелище для таких славных глазок в полночь! — возразил я.
— А они в самом деле славные? — спросила, смеясь, Дора.
— Как я рада, что они славные!
— Вот тщеславная крошка! — воскликнул я.
Но это не было тщеславием: она простодушно радовалась тому, что я восхищаюсь ею.
Я прекрасно знал это сам, раньше чем она сказала мне.
— Если вы находите мои глаза красивыми, скажите, что я могу всегда оставаться с вами и смотреть, как вы пишете.
Вы и вправду находите их красивыми?
— Очень красивыми!
— Тогда позвольте мне всегда оставаться и смотреть, как вы пишете.
— Боюсь, что это повредит их красе, Дора!
— Напротив.
Видите ли, мой умный мальчик, тогда вы хотя и уйдете в свои грезы, а все-таки не будете забывать меня.
Но вы не рассердитесь на меня, если я скажу вам что-то глупое, очень глупое, еще глупее, чем всегда? — прибавила Дора, заглядывая через плечо мне в глаза.
— Что это за диковинка? — спросил я.
— Пожалуйста, позвольте мне держать ваши перья, — сказала Дора: — я хочу быть чем-нибудь занята в те долгие часы, когда вы так трудитесь.
Ну, так можно мне держать ваши перья?
При воспоминании, как ее прелестное личико засияло от радости, когда я согласился на это, у меня навертываются слезы на глаза.
В следующий же раз, когда я сел писать, и всегда потом, как только я принимался за работу, она усаживалась на свое прежнее место с большой пачкой гусиных перьев.