Мы отнесли ее подальше от воды и положили на сухие камни. Она плакала и стонала.
Немного погодя она уже сидела среди камней, охватив обеими руками свою злополучную голову.
— О река, река!.. — рыдала она.
— Тише, тише, успокойтесь, — уговаривал я ее.
Но она вновь повторяла все то же.
— Река эта похожа на меня! — восклицала она.
— Я знаю, мы с нею родные, знаю, она — подходящая компания для таких, как я.
Она течет из полевых просторов, где ее воды были чисты, а теперь, извиваясь по городским улицам, оскверненная и жалкая, она уходит, подобно моей жизни, в великий, вечно волнующийся океан. И вот я чувствую, что должна уйти вместе с ней.
Впервые постиг я, что такое отчаяние, услыхав, каким тоном она произнесла эти слова.
— Не могу уйти от нее, — продолжала говорить несчастная, — не могу забыть ее.
Она преследует меня день и ночь.
Ужасная река!
У меня мелькнула мысль, что по лицу моего спутника, молча и неподвижно смотревшего на Марту, я мог бы прочесть всю историю его племянницы, не знай я ее раньше.
Ни в жизни, ни на картине я никогда не видывал на человеческом лице такого соединения ужаса и сострадания.
Старик весь дрожал, а его рука (встревоженный, я прикоснулся к ней) была холодна, как лед.
— Она в бреду, — шепнул я ему.
— Скоро она заговорит по-другому.
Не знаю, что он собирался ответить мне.
Его губы шевелились, и ему, верно, казалось, что он говорит, но он лишь показывал вытянутой рукой на Марту.
Она снова разрыдалась, спрятала лицо между камней и лежала перед нами — воплощенный образ падения и унижения.
Понимая, что пока она в таком состоянии, говорить с ней бесполезно, я удержал мистера Пиготти, когда он хотел поднять ее, и мы молча стояли возле нее.
— Марта! — сказал я, когда она несколько успокоилась, и я, нагнувшись, помог ей подняться. Она как будто хотела уйти, но так ослабела, что должна была прислониться к лодке.
— Марта! Знаете ли вы, кто со мной?
— Да, — чуть слышно ответила она.
— Знаете ли вы, что мы долго шли сейчас за вами?
Она покачала головой.
Не глядя на нас, она стояла в униженной позе, держа шляпку и шаль в одной руке (казалось, она не сознавала этого) и судорожно прижимая другую ко лбу.
— Достаточно ли вы успокоились, — сказал я, — чтобы говорить со мной о том, что так живо интересовало вас в ту, помните, снежную ночь?.. Наверно, вы не позабыли этого.
Она снова разрыдалась и пробормотала благодарность за то, что я тогда не прогнал ее от двери.
— Я не хочу оправдываться, — заговорила она через некоторое время.
— Я скверная, я погибшая.
У меня нет никакой надежды.
Но скажите ему, сэр, — и она отшатнулась от мистера Пиготти, — скажите ему, если в вас есть хоть капля жалости ко мне, что я совершенно неповинна в его несчастье.
— Да вас никогда в этом и не обвиняли, — горячо возразил я.
— Если не ошибаюсь, — продолжала она дрожащим голосом, — это вы приходили на кухню в тот вечер, когда оно так пожалела меня, была так ласкова со мной и не отвернулась от меня, подобно всем другим, а с такой добротой пришла мне на помощь.
Это были вы, сэр?
— Да, это был я.
— Я давно уже была бы в реке, — сказала она, с ужасом взглянув на воду, — если бы у меня на совести была какая-нибудь вина против «нее».
— Причина ее бегства слишком хорошо известна, — заметил я.
— Вашей вины тут нет никакой, мы совершенно уверены и знаем это.
— Будь я лучше, я могла бы исправиться ради нее! — воскликнула девушка с горьким сожалением. — Она всегда была так добра ко мне!
Каждое сказанное ею мне слово было так ласково и справедливо!
Хорошо зная, что я собой представляю, могла ли я пытаться сделать ее такой же, как я сама?!
Потеряв все, что привязывает человека к жизни, я больше всего страдала от сознания, что навсегда разлучила себя с нею.
Мистер Пиготти стоял, опустив глаза и закрыв лицо рукою.
— И, когда перед той снежной ночью я узнала от одного человека о случившемся, — выкрикнула Марта, — меня особенно терзала мысль о том, что люди, вспоминая о нашей дружбе, будут говорить, что это я ее развратила, тогда как, богу известно, я готова была бы умереть, чтобы вернуть ей ее доброе имя.
Давно отвыкнув владеть собой, она была страшна в своем отчаянии, мучаясь угрызениями совести.
— Да что умереть — это пустяк! — кричала она — Я сделала бы больше того: осталась бы жить моей ужасной жизнью, лишь бы спасти ее!
И она снова упала на камни, то горестно ломая руки, то закрывая ими себе лицо.
— Что же мне делать? — повторяла она.