Я нe взяла бы их, если бы даже умирала с голоду.
Дать мне деньги значило бы лишить меня вашего доверия, значило бы отнять ту цель, которую вы дали мне, отнять у меня то, что одно может спасти меня от этой реки.
— Ради бога, оставьте эту пагубную мысль! — воскликнул я.
— Все мы можем при желании делать что-либо доброе!
Она дрожала, ее губы тряслись, а лицо еще более побледнело.
— Быть может, вам суждено спасти погибшее создание, — проговорила она.
— Я боюсь даже думать об этом. Мысль эта кажется мне слишком смелой.
Если мне удастся сделать что-нибудь хорошее, я начну тогда надеяться.
Вы мне оказали доверие, и я попробую… Больше я ничего не знаю и больше ничего не могу сказать…
Снова едва сдерживая слезы, она протянула руку, коснулась ею мистера Пиготти, словно надеясь получить от него какую-то благодетельную силу, а затем отошла от нас и пошла по пустынной улице.
Она, видимо, была больна и, вероятно, уже давно, очень худа и бледна, и ее запавшие глаза говорили о лишениях и страданиях.
Мы шли за ней на близком расстоянии (нам было по пути), пока не дошли до освещенных и людных улиц.
Я так безусловно верил обещанию Марты, что предложил мистеру Пиготти не итти больше за ней: она могла подумать, что мы сомневаемся в ней.
Он был того же мнения, и мы, предоставив Марте итти своей дорогой, сами направились в Хайгейт.
Значительную часть пути мистер Пиготти прошел со мною вместе, и, прощаясь, мы горячо пожелали друг другу успеха в нашей новой попытке.
Была полночь, когда я пришел домой.
Я остановился у калитки, прислушиваясь к звону колоколов св. Павла и к бою множества городских часов, как вдруг, к своему удивлению, увидел, что дверь бабушкиного домика открыта и слабый свет из ее передней падает на дорогу.
Думая, что бабушка могла переживать один из своих прежних страхов, я решил зайти поговорить с ней.
Каково же было мое изумление, когда я заметил стоявшего в ее садике мужчину!
У него в руке был стакан и бутылка, и он пил.
Я остановился среди густой листвы у забора. Уже взошла луна, и хотя она светила довольно тускло, но я все-таки узнал в незнакомце того самого человека, которого мы с бабушкой однажды встретили в городе.
Он ел, пил и, видимо, делал это с чрезвычайным аппетитом.
При этом он с любопытством разглядывал коттедж, точно впервые видел его.
Поставив бутылку на землю, он украдкой посмотрел на окна и вокруг себя с видом человека, которому не терпится поскорее уйти.
В этот момент вышла в сад бабушка.
Очень взволнованная, она положила в руку незнакомца несколько монет.
Я слышал, как они звякнули.
— Только и всего? — спросил он.
— Я не могу уделить больше, — ответила бабушка.
— Тогда я не уйду, — заявил он.
— Вы можете взять эти деньги обратно.
— Вы скверный человек, — сказала бабушка, страшно волнуясь. — Как можете вы так обращаться со мною?
Впрочем, зачем я спрашиваю!
Вы пользуетесь моей слабостью.
Мне следовало бы навсегда освободиться от ваших посещений, предоставив вас самому себе!
— А отчего же вы не предоставляете меня самому себе?
— И вы еще спрашиваете меня об этом?
Что за сердце у вас!
Он недовольно позвякивал деньгами, качая головой, и наконец проговорил:
— Значит, это все, что вы намерены дать мне?
— Это все, что я могу дать вам, — сказала бабушка.
— Вы знаете, что я понесла денежные потери и стала беднее прежнего.
Я говорила вам об этом.
Скажите, почему, получив эти деньги, вы не уходите с моих глаз? Мне больно видеть вас таким, каким вы стали!
— Действительно, я довольно-таки оборван, если вы имеете это в виду, — согласился мужчина, — живу, как сова.
— Вы почти обобрали меня, — продолжала бабушка, — вы на многие годы ожесточили мое сердце, вы вели себя по отношению ко мне фальшиво, неблагодарно и жестоко.
Ступайте и покайтесь.
Не прибавляйте новых обид к множеству старых!
— Ну, все это прекрасно, — пробормотал он.
— Да, видно, пока придется довольствоваться этой мелочью.