Я уже понимал, что и мое сердце было неопытно, когда я впервые полюбил Дору, и что будь оно тогда опытнее, я, женившись, никогда не испытал бы того, что переживал.
Также вспомнились мне и слова: «Ничего не может быть печальнее брака, в котором у супругов нет единства взглядов и стремлений…»
Я старался приспособить Дору к себе, но это не удалось, и мне оставалось лишь самому приспособиться к ней. Мне надо было делить с нею то, что было можно, и быть счастливым: надо было нести на своих плечах то, что я взвалил на них, и все-таки быть счастливым.
Вот как старался я дисциплинировать свое сердце, когда стал более сознательным, и второй год моего брака был много счастливее первого, и — что еще лучше — Дора сияла счастьем.
Но этот год не принес Доре здоровья.
Я все надеялся, что ручки более легкие, чем мои, помогут сформировать характер Доры и что улыбка дитяти превратит мою жену-детку во взрослую женщину.
Но этому не суждено было случиться: едва родившись, ребенок умер.
— Знаете, бабушка, — сказала однажды Дора, — когда я смогу снова бегать, как прежде, я заставлю и Джипа бегать, а то он становится совсем вялым и ленивым.
— Я подозреваю, моя дорогая, — ответила бабушка, спокойно работавшая возле нее, — что у него болезнь похуже лени: года, Дора.
— Вы думаете, что он стар? — удивилась Дора.
— Как странно, что Джип может быть стар!
— Старость, детка, болезнь, которой с годами мы все подвержены, — весело заметила бабушка, — и теперь я это чувствую больше, чем прежде, уверяю вac.
— Но Джип, — сказала Дора, с состраданием глядя на него, — неужели даже маленький Джип может быть стар?
Бедняжка!
— Я думаю, он еще долго проживет, Цветочек, — сказала бабушка, лаская Дору. Дора нагнулась с кушетки, где лежала, поглядеть на Джипа, а тот, став на задние лапки, задыхаясь, старался вскарабкаться к ней.
— Зимой надо будет выстлать его дом фланелью, — продолжала бабушка, — и я не удивлюсь, если весной, когда зацветут цветы, он выйдет из него здоровехоньким.
Эта милая собачка, я думаю, всегда найдет в себе силы, чтобы лаять на меня.
Дора помогла Джипу влезть на кушетку, и он тотчас же яростно залаял на бабушку и лаял тем ожесточеннее, чем больше смотрела на него бабушка сквозь свои очки.
Дора с трудом уложила его возле себя и, когда он успокоился, стала гладить его длинные уши, задумчиво приговаривая:
«Даже маленький Джип… Бедняжка!»
— У него хорошие легкие, — весело проговорила бабушка, — и его антипатии очень устойчивы.
Несомненно, он проживет еще много лет.
Но если вы, Цветочек, хотите иметь собаку, чтобы бегать с ней, я подарю вам другую.
— Благодарю вас, бабушка, — промолвила Дора слабым голосом, — но, пожалуйста, не делайте этого.
— Не делать? — спросила бабушка, снимая очки.
— Я не могла бы иметь собаки, кроме Джипа.
Это было бы нехорошо по отношению к нему.
Кроме того, я не могла бы жить так дружно с другой собакой, как с Джипом, ведь та не знала бы меня до замужества и не лаяла на Доди, когда он впервые пришел в наш дом.
Боюсь, бабушка, что я не могла бы любить другую собаку, кроме Джипа.
— Конечно, вы совершенно правы, — сказала бабушка, снова лаская ее.
— А я не обидела вас, бабушка?
— Какая чувствительная крошка! — воскликнула бабушка, нежно наклоняясь над ней.
— Откуда ей пришло в голову, что я могу быть обижена?
— Нет, нет, я этого не думала, — возразила Дора, — но я немного устала, и разговор о Джипе сделал меня еще глупее, чем обычно.
Он знал меня во все минуты моей жизни… ведь правда, Джип?.. и я не могла бы отвернуться от него из-за того, что он немного постарел. Да разве я могла бы, Джип!..
Джип теснее прижался к своей хозяйке и лениво лизал ей руку.
— Вы не так стары, Джип, чтобы покинуть свою хозяйку, — продолжала Дора, — и мы с вами можем еще некоторое время составлять друг другу компанию.
Прелестная моя Дора!
Когда в следующее воскресенье она сошла к обеду и так обрадовалась старине Трэдльсу (он все еще обедал у нас по воскресеньям), мы думали, что через несколько дней она снова будет «бегать, как прежде».
Но нам снова и снова говорили: «Подождите еще несколько дней», а она все не бегала и даже не ходила.
Выглядела она прехорошенькой и была очень весела, но маленькие ножки, так проворно танцевавшие прежде вокруг Джипа, были вялы и не подвижны.
Каждое утро я сносил ее на руках вниз по лестнице и каждый вечер относил наверх.
Она обнимала меня за шею и от души смеялась, а Джип, лая и задыхаясь, вертелся вокруг нас.
Бабушка, самая лучшая и самая веселая из сиделок, шла за нами, нагруженная шалями и подушками.
Мистер Дик ни за что никому не уступил бы своего поста «свеченосца», Трэдльс, наблюдая, частенько стоял внизу лестницы, и Дора через него посылала веселые приветствия «самой милой девушке на свете».
У нас получалась совсем праздничная процессия, и моя женушка-детка была при этом радостнее всех.
Но порой, когда я нес ее наверх и чувствовал, как она делается все легче, у меня на душе становилось очень тоскливо и пусто. Мне казалось, что я приближаюсь к каким-то ледяным областям, еще невидимым, но морозное дыхание которых уже начинает сковывать мою жизнь.
Я избегал углубляться в это, пока однажды вечером не услышал, как бабушка, прощаясь с ней, крикнула:
«Доброй ночи, Цветочек!». Я сел, одинокий, у моего письменного стола и горько заплакал. «Какое роковое прозвище! — думалось мне. — Наш цветочек в самом деле увядает на своем стебельке».
Глава 49