Ей-богу! Моя маленькая Минни… знаете, внучка моя, дочка Минин… так вот, стоит ей, с ее силенками, подтолкнуть это кресло сзади, и оно покатится так, что любо-дорого смотреть.
Да еще, скажу вам, как удобно в нем курить трубку!
Я никогда не встречал такого милого старика, способного во всем видеть одно только хорошее.
Мистер Омер сиял так, словно его кресло, одышка, парализованные ноги — все это было мудро изобретено исключительно для того, чтобы ему приятнее было курить свою трубку.
— С тех пор, как я сижу в моем кресле, — продолжал рассказывать мистер Омер, — я гораздо больше в курсе того, что делается на белом свете.
Вы не поверите, сэр, сколько людей перебывает у меня за день, чтобы поболтать со мной!
Право, удивились бы!
Потом, с тех пор, как я катаюсь в кресле, в газетах стали печатать как будто вдвое больше.
Да вообще я очень много читаю, и это мне доставляет огромное удовольствие.
Уж не знаю, что и делал бы я, потеряй я зрение или слух!
А ноги — это пустяк: они, когда я ими пользовался, лишь усиливали мою одышку.
Теперь же, если я захочу прогуляться по улице или по морскому берегу, мне стоит только позвать Дика, ученика Джорама, и уж я качу в собственном экипаже, как лондонский лорд-мэр!
Тут старик так расхохотался, что едва не задохнулся.
— Господи! — снова заговорил мистер Омер, берясь за трубку. — Поверьте, сэр, надо уметь от жизни брать и хорошее и плохое.
Вот у Джорама дела идут хорошо, можно даже сказать — прекрасно…
— Очень рад это слышать, — сказал я.
— Я так и знал, что вы порадуетесь… И живут они с Минни, как голубки.
Чего же еще, спрашивается, желать человеку?
Что такое по сравнению с этим какие-то ноги!
Это полнейшее пренебрежение к собственным ногам показалось мне самым милым чудачеством, какое я когда-либо встречал.
— И, значит, с тех пор, как я принялся за чтение, вы, сэр, принялись за писание, не так ли? — проговорил старик, восторженно глядя на меня.
— Какую чудную вещь вы написали!
Как там все прекрасно рассказано!
Я прочел все, от доски до доски, и уж, доложу вам, ко сну меня не клонило, — нет, нет!
Смеясь, я выразил свое удовольствие по этому поводу, но, признаться, его замечание об усыпляющем действии книги намотал себе на ус.
— Клянусь честью, сэр, — продолжал мистер Омер, — когда передо мной на столе лежат ваши три тома… да, первый, второй, третий… я бываю горд, как Петрушка, что когда, — то имел дела с вашим семейством.
Давно это было, не правда ли?
В Блондерстоне?
Помню, маленькое хорошенькое существо лежало с другим существом.
Да и вы сами, мистер Копперфильд, тогда были еще совсем маленьким человечком.
Господи, боже мой!
Чтобы переменить тему, я заговорил об Эмилии.
Начав с того, что я не забываю, как он всегда интересовался ею и как всегда был добр к ней, я рассказал ему, каким образом дядя разыскал ее при помощи Марты. Я знал, что это доставит старику удовольствие.
Он слушал меня с величайшим вниманием и, когда я кончил, с чувством проговорил:
— Очень, очень рад этому, сэр!
Давно уж мне не случалось слышать такой приятной новости.
Ах, господи, господи!
Что же теперь будет с этой злосчастной Мартой?
— Вы затронули вопрос, о котором я со вчерашнего дня не перестаю думать, — ответил я, — но пока, мистер Омер, нечего не могу вам сказать.
Мистер Пиготти не касался этого вопроса, а мне неловко было его спрашивать.
Не сомневаюсь, однако, что он не забудет ее.
Этот человек никогда не забывает самоотверженной доброты.
— А знаете, почему я спросил? — продолжал мистер Омер. — Потому что во всем, что будет для нее сделано, я хотел бы принять участие.
Когда вы это выясните, пожалуйста, напишите мне.
Я никогда не считал эту девушку совершенно испорченной и очень рад, что оказался прав.
Дочь моя Минни будет тоже рада.
Молодые женщины ведь часто говорят только для того, чтобы противоречить нам. Мать Минни была такая же, как и она, но сердце у них золотое.
Все, что, помните, Минни говорила о Марте, было только так, для виду.
Не могу вам сказать, зачем ей это было нужно, но только она радешенька была бы втихомолку помочь ей. Итак, повторяю, когда у вас выяснится относительно Марты, очень прошу вас черкнуть мне несколько словечек. Не правда ли, вы сделаете это, сэр?
Боже мой! Когда человек, можно сказать, вторично впадает в младенчество и его возят опять в колясочке, то, конечно, его приводит в восторг возможность сделать какое-нибудь доброе дело, и чем чаще, тем лучше.