При таких обстоятельствах он подсовывал мистеру У. подписывать важные документы, выдавая их за маловажные.
Так, между прочим, мистер У. выдал ему, Гиппу, доверенность распоряжаться вверенной ему одним клиентом суммой в двенадцать тысяч шестьсот четырнадцать фунтов стерлингов два шиллинга и девять пенсов и употреблять эту сумму на уплату несуществующих долговых обязательств их конторы и на пополнение мнимых недочетов по другим вкладам.
А дело он обставил так, как будто причиной всему этому были противозаконные, неблаговидные действия самого мистера У. Благодаря этой уловке он впоследствии держал мистера У. в своих руках, мучил его и совсем поработил».
— Это уж вам, Копперфильд, придется доказывать, — заметил Уриа, с угрожающим видом тряхнув головой.
— Все в свое время! Ну, потерпим!
— Мистер Трэдльс, спросите, пожалуйста, Гиппа, кто поселился после него в его квартире? — проговорил мистер Микобер, поднимая глаза от своего послания.
— Там поселился дурак, живущий в этой квартире и поныне, — с презрительным видом отозвался Уриа.
— Будьте добры еще спросить Гиппа, не имел ли он, живя в этой квартире, записной книжки? — продолжал мистер Микобер.
Я заметил, что тощая рука Уриа перестала скоблить подбородок.
— Или спросите его, — не унимался мистер Микобер, — не сжигал ли он там когда-нибудь такой книжки?..
Если он ответит на это утвердительно и поинтересуется узнать, где находится пепел от этой книжки, то направьте его к Вилькинсу Микоберу, и он узнает не совсем приятные для себя вещи.
Торжествующий тон, которым были произнесены эти слова, так напугал маменьку Уриа, что она закричала:
— Ури! Ури!
Смиритесь, дорогой мой! Поладьте с ними!
— Матушка! — крикнул он на нее. — Будете ли вы наконец молчать?
Вы перепугались и сами не знаете, что говорите.
Смириться?! — повторил он, злобно глядя на него.
— Было время, когда при всем своем смирении, я заставлял и других смиряться.
Мистер Микобер с видом барича опустил подбородок в воротник и снова принялся за свой документ:
— «Во-вторых, Гипп во многих случаях, как мне это прекрасно известно, систематически подделывал подпись мистера У. в разных записях, книгах и документах. И, между прочим, он подделал подпись на одном документе, что может быть мною бесспорно доказано таким образом…»
Тут мистер Микобер остановился, как бы смакуя каждое слово, а затем снова начал читать:
— «Когда мистер У. был болен, можно было предвидеть, что его болезнь поведет к неприятным разоблачениям и к потере власти Гиппа над семьей У., Гипп счел нужным заблаговременно запастись долговым обязательством на вышеуказанную сумму двенадцать тысяч шестьсот четырнадцать фунтов стерлингов два шиллинга и девять пенсов, с процентами. Сумма эта якобы была дана Гиппом мистеру У., дабы спасти его от позора. На деле, конечно, он никогда не давал и не мог дать такой суммы.
Подпись на этом долговом обязательстве — мистера У., а заверена она Вилькинсом Микобером.
И то и другое — произведение рук Гиппа. (В имеющейся у меня записной книжке Гиппа сохранилось несколько его подобных подделок подписи мистера У. Правда, кое-где они пострадали от огня, но тем не менее каждый может прочесть их.) Такое долговое обязательство я никогда не заверял, и это долговое обязательство находится в моих руках». Уриа вскочил с места, вынул из кармана свяжу ключей и отпер один из ящиков, но, вдруг, видимо, что-то вспомнив, он даже не заглянул в ящик и вернулся на прежнее место.
— «Это долговое обязательство находится в моих руках, — вторично прочел мистер Микобер, — то есть, вернее сказать, оно еще сегодня утром находилось в моих руках, когда и составлял этот документ, а теперь оно в распоряжении мистера Трэдльса».
— Совершенно верно, — подтвердил Трэдльс.
— Ури! Ури! — крикнула маменька. Смиритесь и поладьте с ними!..
Джентльмены! Я знаю, что сын мой смирится, если только вы дадите ему время подумать… Мистер Копперфильд! Ведь вам известно, сэр, что он всегда был очень смиренен!
Странно было видеть, как маменька продолжает прибегать к прежней уловке, в то время как сынок уже оставил ее за бесполезностью.
— Матушка! — проговорил Гипп, нетерпеливо кусая платок, которым была обвязана его рука. — Вы лучше возьмите ружье и выстрелите в меня.
— Но я люблю вас, Уриа! — кричала маменька (и, как ни странно это могло казаться, для меня не было сомнений в том, что она любит его, а он — ее; эти два существа были очень близки друг другу по духу).
— И я не могу слышать, как вы раздражаете джентльмена и накликаете на себя еще большую беду.
Когда этот джентльмен пришел ко мне наверх и объявил, что все открыто, я тотчас же сказала ему, что вы смиритесь и все загладите… Ах, взгляните на меня, джентльмены!
Вы видите, как смиренна я перед вами, а на сына не обращайте внимания!
— Эх, матушка! Вот этот самый Копперфильд охотно дал бы вам сто фунтов стерлингов за половину того, что вы здесь выболтали, — с досадой отозвался Уриа, указывая на меня своим костлявым пальцем. (Очевидно, он считал меня главным виновником происшедшего и на мне больше всего сосредоточил всю свою ненависть; а я не думал разубеждать его в этом).
— Но я не в силах это вынести, Ури! — снова крикнула маменька.
— Я не могу видеть, как вы, задирая так высоко голову, подвергаете себя опасности.
Говорю вам, будьте так же смиренны, как всегда были.
Уриа молча кусал некоторое время свой шейный платок, а затем, хмуро глядя на меня, сказал:
— Что там еще у вас?
Если есть что-нибудь, так говорите, что вам, собственно, нужно от меня?
Мистер Микобер не замедлил снова приняться за чтение послания, доставлявшего ему такое наслаждение:
— «Наконец, в — третьих: я в состоянии теперь доказать с помощью конторских книг, подделанных Гиппом, и его записных книжек, начиная с той, несколько потерпевшей от огня (случайно найденной миссис Микобер в ящике для золы), что в продолжение многих лет Гипп пользовался слабостями, недостатками и даже самыми добродетелями несчастного мистера У. - как, например, его отцовской любовью, чувством чести — для своих низменных целей.
Могу доказать, что мистер У. многие годы был жертвой самого бессовестного обмана и грабежа, совершаемых на всевозможные лады для обогащения хищного, лживого и алчного Гиппа.
После обогащения следующей главной целью Гиппа было полное подчинение себе мистера У. и мисс У., (не говоря уж о дальнейших видах его на мисс У.).
Последняя проделка Гиппа, имевшая место всего несколько месяцев тому назад, заключалась в том, что он заставил мистера У. отказаться в его пользу от своей доли барышей в их фирме и даже выдать бумагу о продаже ему, Гиппу, всей обстановки своего дома, взамен чего Гипп обязался уплачивать мистеру У. ежегодную ренту, вносимую аккуратно в четыре срока.
Все подлые проделки Гиппа были как бы петлями той сети, в которую он запутывал несчастного мистера У., и эта сеть все туже и туже сдавливала его. Наконец, наступил момент, когда злополучный мистер У. запутался так, что уже не видел для себя выхода из этого ужасного положения.
Он считал себя банкротом и не надеялся даже спасти свое честное имя. Единственным якорем спасения в его (глазах было это чудовище в человеческом образе (мистер Микобер особенно подчеркнул это выражение, считая его очень удачным), то самое чудовище, которое, сумев сделаться ему необходимым, вело его к гибели.
Все это и, быть может, еще многое другое я берусь доказать».
Я шепнул несколько слов стоявшей подле меня Агнессе она плакала одновременно и от радости и от горя. Среди присутствующих началось движение: очевидно, они решили, что мистер Микобер кончил.