Какое странное затишье наступило в моей жизни и во всем вокруг меня! Кажется даже, как будто все остановилось. Я сижу в уютной, тщательно прибранной полутемной комнате, и голубые глазки моей женушки-детки устремлены на меня, а нежные ее пальчики покоятся на моей руке.
Много, много часов провел я так, но за все это время особенно ярко запечатлелись в моей памяти три момента.
Утро. Бабушка только что убрала и принарядила Дору, и моя женушка-детка показывает мне, как еще вьются по подушке ее чудесные длинные блестящие волосы, и говорит, как ей нравится, когда они, распущенные, уложены в сетку.
— Не думайте, насмешник, что я тщеславна, — говорит она, заметив, что я улыбаюсь. — Мне нравятся мои волосы потому, что вы всегда находили их такими красивыми, и еще потому, что когда я только начала думать о вас, я помню, как, бывало, глядя в зеркало, спрашивала себя: было бы вам приятно, если б я вам подарила на память локон?
А помните, Доди, каким глупеньким мальчиком вы были, когда этот локон я дала вам?
— И было это, Дора, как раз в тот день, когда вы рисовали подаренный мной букет цветов и я сказал вам, как горячо люблю вас.
— А я тогда не захотела признаться вам, — продолжала Дора, — что над этим самым букетом я, решив, что вы на самом деле любите меня, плакала радостными глазами.
Знаете, Доди, когда я снова буду бегать, как прежде, мы с вами непременно отправимся в те места, где когда-то были такими глупыми, хорошо?
Там мы побродим по знакомым уголкам и побываем на могиле моего бедного папы.
— Непременно сделаем это, — согласился я, — и, наверно, замечательно проведем с вами время.
Смотрите только, дорогая моя, поскорее выздоравливайте!
— О, я скоро выздоровлю!
Вы себе представить не можете, насколько мне стало лучше!
Вечер. Я сижу на том же стуле, у той же кровати, и передо мною то же личико.
Мы молчим, но на личике бродит улыбка.
Я уже перестал носить вниз и вверх по лестнице мою легкую ношу: женушка-детка целыми днями лежит здесь.
— Доди!
— Что, дорогая моя?
— Помните, Доди, вы недавно говорили мне, что мистер Уикфильд плохо себя чувствует, и вот после этого вы не сочтете неблагоразумным то, что я собираюсь сказать вам?..
Мне хочется видеть Агнессу, очень хочется видеть ее!
— Я ей напишу об этом, дорогая моя.
— Так напишете?
— Сейчас же это сделаю!
— Какой хороший, добрый мальчик Доди, возьмите меня на руки!
Не думайте, дорогой, что это каприз: мне в самом деле очень нужно повидаться с Агнессой.
— Верю, дорогая моя, и стоит мне написать Агнессе, как она сейчас же приедет.
— Вам теперь очень скучно, когда вы спускаетесь вниз? Ведь правда? — шепчет Дора, обнимая меня за шею.
— Как могу я не скучать, любимая моя, когда я вижу перед собой ваш пустой стул?
— Мой пустой стул, — повторяет она и, прижавшись ко мне, некоторое время молчит.
— И вам действительно нехватает меня? — с сияющей улыбкой допытывается она.
— Меня, такой жалкой, легкомысленной, глупенькой?
— Чье же отсутствие, родная моя, могу я так чувствовать?
— О муженек мой!
Как я рада, а вместе с тем как мне грустно! — шепчет она, еще крепче прижимаясь ко мне и обнимая меня обеими руками.
Она и смеется и плачет, а потом успокаивается я уверяет, что совершенно счастлива.
Совершенно счастлива, — повторяет она.
— Только, пожалуйста, все-таки напишите Агнессе. Скажите, что я целую ее и очень, очень хочу ее видеть. Ничего не хочу так, как этого!
— Надеюсь, кроме того, Дора дорогая, чтобы опять стать здоровой.
— Ах, Доди!
Порой мне кажется, — я ведь всегда была глупенькой, — что этого никогда уж не будет!
— Не говорите этого, Дора!
Не думайте этого, любимая моя!
— Мне самой хотелось бы не думать об этом, Доди, да думается!
Но я все-таки очень счастлива, хотя моему дорогому мальчику и скучно видеть пустой стул своей женушки-детки…
Ночь. И я опять с ней.
Приехала Агнесса, провела с нами весь день и ночь.
Мы все — она, бабушка и я — сидели с Дорой до самого утра.
Говорили мы немного, но у моей женушки-детки был довольный и веселый вид.
А теперь — мы с ней вдвоем.
Знаю ли я, что моя женушка-детка скоро покинет меня?