Я был предупрежден, и для меня это не явилось неожиданностью, но я не могу сказать, чтобы в глубине души верил этому.
Не в состоянии я примириться с этим!
Не раз сегодня я выходил из комнаты, чтобы поплакать на свободе.
Я стараюсь покориться своей судьбе, как-нибудь утешиться, но мне это не удается. Все-таки я не в силах осознать неизбежности конца.
Я держу ее ручку в своей, прижимая ее сердце к своему, чувствую, как она любит меня, и слабая тень надежды на ее спасение, наперекор всему, теплится в моей душе.
— Мне хочется что-то сказать вам, Доди.
За последнее время я не раз собиралась сделать это.
Вы ничего не имеете против этого? — добавила она с милой улыбкой.
— Могу ли я иметь что-либо против этого! Что вы, моя любимая!
— Да потому, что я не знаю, как вы отнесетесь к моим словам.
Быть может, вы сами не раз думали об этом, Доди, дорогой.
Мне кажется, что я была слишком молода.
Я кладу свою голову на подушку подле нее, а она смотрит мне в глаза и продолжает тихонько, ласково говорить.
Мало-помалу я начинаю с болью в сердце замечать, что бедняжка говорит о себе как о ком-то, покончившем счеты с жизнью.
— Боюсь, дорогой мой, что я была слишком молода, и не только годами, но и опытом, умом и вообще всем.
Я была такой маленькой глупышкой.
Боюсь сказать, но, мне кажется, было бы лучше, если б наша детская любовь окончилась ничем и мы забыли бы о ней.
Я начинаю думать, что не годилась вам в жены.
Пытаясь удержать слезы, я говорю:
— Любимая моя, вы столько же годились в жены, как я в мужья.
— Не знаю, может быть, — отвечает она, по-старому встряхивая локонами.
— Но, если б я была лучшей женой, то из вас могла бы сделать лучшего мужа.
Притом вы такой умный, а я никогда умной не была.
— Мы были с вами очень счастливы, милочка моя!
— Я была счастлива, очень счастлива, но с годами моему дорогому мальчику его женушка-детка была бы в тягость.
Она все меньше и меньше годилась бы в подруги его жизни, и он все больше и больше чувствовал бы, что ему чего-то нехватает дома.
А перемениться она не могла.
Все складывается к лучшему.
— Дора, дорогая, любимая, не говорите так!
Каждое ваше слово звучит для меня упреком!
— О, совсем нет! — возражает она, целуя меня.
— Дорогой мой, вы никогда не заслуживали этого, и я слишком любила вас, чтобы когда-нибудь всерьез упрекнуть в чем-либо. Вот это да еще то, что я была хорошенькой или казалась вам такой, — единственные мои достоинства.
А правда, тоскливо одному там, внизу, Доди?
— Очень!
Очень!
— Не плачьте!..
А скажите, стул мой все там же?
Он стоит на своем старом месте?..
Ах, как плачет мой бедный мальчик!
Ну, полноте, не надо!
Теперь обещайте мне, что вы исполните мою просьбу: я хочу видеть Агнессу.
Когда вы спуститесь вниз, скажите ей об этом и пошлите ее сюда. Пока мы с ней будем говорить, никого не пускайте сюда, даже бабушку.
Я хочу говорить с Агнессой одна, да, говорить с глазу на глаз…
Я обещаю ей, что она немедленно поговорит так, как она хочет, но не в силах расстаться с ней, — я слишком убит горем.
— Говорю вам: все к лучшему, — шепчет она, обнимая меня.
— Прошло бы несколько лет, Доди, и вы бы уж не так любили свою женушку-детку. Хорошо еще, если б, разочаровавшись в ней, вы любили бы ее вполовину того, как сейчас!
Я прекрасно знаю, что я была и слишком молода и слишком глупа.
Поверьте, так гораздо лучше…
Спустившись в гостиную, я застаю там Агнессу и передаю ей просьбу Доры.
Она сейчас же идет к ней наверх, а я остаюсь один с Джипом.