— Если оно потеряно, я перенесу это, а если оно уцелело, я буду рада получить его. Вот все, что я могу сказать.
— Оно составляло вначале, мне кажется, восемь тысяч фунтов стерлингов в ценных бумагах, — сказал Трэдльс.
— Да, — ответила бабушка.
— Я же могу дать отчет только в пяти, — смущенно проговорил Трэдльс.
— В пяти тысячах или в пяти фунтах? — спросила бабушка со странным спокойствием.
— В пяти тысячах фунтов, — ответил Трэдльс.
— Это все, что осталось, — заявила бабушка: — я сама продала бумаг на три тысячи фунтов.
Одну тысячу я заплатила за ваше место проктора, дорогой Трот, а две остальные сохранила при себе.
Когда я потеряла остальное имущество, я сочла благоразумным ничего не говорить вам об этой сумме, но придержать ее про черный день.
Мне хотелось посмотреть, как вы справитесь с испытанием, Трот, и вы благородно вышли из него, всегда уверенный в себе и самоотверженный!
Так же вел себя и Дик… Не говорите мне ничего, так как я чувствую, что мои нервы немного пошаливают.
Никто не подумал бы этого, видя, как прямо сидит она со скрещенными на груди руками: она удивительно владела собой.
— Тогда я могу сказать, — с восторгом воскликнул Трэдльс, — что все ваши деньги целы!
— Не поздравляйте меня никто! — воскликнула бабушка.
— А скажите, сэр, каким образом они могут быть целы?
— Вы ведь думали, что они были растрачены мистером Уикфильдом? — спросил Трэдльс.
— Да, — ответила бабушка, — и поэтому предпочитала молчать… Агнесса, не говорите мне ни слова!
— Действительно, — сказал Трэдльс, — бумаги были проданы в силу данной вами доверенности, и мне незачем говорить вам, кто продол их и за чьей подписью.
Мошенник позже заявил мистеру Уикфильду и даже доказывал цифрами, что он употребил эти деньги, в соответствии с данными ему общими распоряжениями, на уплату долгов другим клиентам.
К несчастью, мистер Уикфильд, чувствуя себя слабым и беспомощным в руках Гиппа, позже принял участие в этом обмане, выплачивая вам проценты на уже не существующий капитал.
— А в конце концов взял всю вину на себя, — заговорила бабушка, — и написал мне сумасшедшее письмо, обвиняя себя в воровстве и неслыханных злодеяниях.
В ответ на это я одним ранним утром пришла к нему, потребовала свечу, сожгла письмо и сказала ему, что если он сможет когда-нибудь уплатить мне и реабилитировать себя, пусть он это сделает, а нет — так ради его дочери все надо держать в тайне… А теперь, если кто-нибудь вздумает сказать мне что-либо, я тотчас же уйду.
Мы все молчали. Агнесса закрыла лицо руками.
— Ну, дорогой друг, — немного погодя обратилась бабушка к Трэдльсу, — вы действительно отобрали у него деньги?
— О да! — ответил он.
— Мистер Микобер припер его к стенке таким множеством доказательств, что он не мог вывернуться.
Наиболее замечательно то, что он присвоил деньги не столько даже из-за своей непомерной жадности, сколько из ненависти к Копперфильду.
Он прямо сказал мне это, прибавив, что охотно потратил бы еще такую же сумму, лишь бы нанести ущерб Копперфильду.
— Вот как! — проговорила бабушка, задумчиво хмуря брови и глядя на Агнессу.
— А что с ним самим?
— Не ведаю, — ответил Трэдльс.
— Он уехал со своей маменькой, и та все время продолжала кричать, умолять и каяться.
Они уехали ночным лондонским дилижансом, и я ничего не знаю о нем, кроме того, что, уезжая, он проявил большую неприязнь ко мне, не меньшую, чем к мистеру Микоберу. Я не скрыл от него, что мне это доставляет только удовольствие.
— А как вы думаете, Трэдльс, есть у него деньги? — спросил я.
— О да, вероятно, есть, — с серьезным видом ответил мой друг, качая головой.
— Он должен был немало прикарманить разными способами.
Но деньги не удержат его от новых преступлений.
И всегда он будет ненавидеть всякого, кто хотя бы нечаянно станет между ним и его низменными целями. За это говорит все его поведение здесь.
— Он просто чудовищно подл и низок! — сказала бабушка.
— А как с мистером Микобером?
— О! — весело отозвался Трэдльс.
— Я обязан еще раз воздать должное мистеру Микоберу.
— Если бы не его терпение и настойчивость в течение столь продолжительного времени, мы никогда не добились бы ничего путного.
И, мне кажется, необходимо отметить удивительное бескорыстие мистера Микобера: он ведь мог так много получить от Уриа за свое молчание!
— Я такого же мнения, — заметил я.
— А что, по-вашему, ему следовало бы дать? — спросила бабушка.
— У него есть вексельные долги Уриа Гиппу: тот брал с него векселя на деньги, выданные авансом, — проговорил несколько смущенный Трэдльс.
— Ну, их надо уплатить, — заявила бабушка, — А какую это составит сумму? — Сто три фунта пять шиллингов. — Сколько же мы ему дадим всего, включая эту сумму? Мне думается, пятьсот фунтов? Не так ли? — предложила бабушка. — А с вами, дорогая Агнесса, мы потом сговоримся о вашей доле в этих пятистах фунтах.
Мы с Трэдльсом рекомендовали дать мистеру Микоберу небольшую сумму наличными и взять на себя оплату его векселей, когда Уриа предъявит их.
Мы также посоветовали оплатить снаряжение и переезд в Австралию мистера Микобера с семьей и дать ему перед отъездом сто фунтов стерлингов, придав всему этому форму займа, подлежащего в дальнейшем оплате. Я предложил, кроме того, заинтересовать мистера Микобера и мистера Пиготти судьбой друг друга в расчете на их взаимную поддержку в будущем, а также вручить мистеру Пиготти вторые сто фунтов для передачи их потом мистеру Микоберу.