Видя, что Трэдльс озабоченно поглядывает в сторону бабушки, я напомнил ему, что он собирался сказать еще что-то.
— Вы со своей бабушкой простите меня, Копперфильд, если я коснусь тяжелой для вас темы, — нерешительно проговорил Трэдльс, — но я считаю необходимым напомнить вам об угрозе Уриа, в памятный день разоблачений мистера Микобера, по адресу… супруга вашей бабушки.
Бабушка, сохраняя видимое спокойствие, молча кивнула головой.
— Быть может, — заметил Трэдльс, — это была лишь не имеющая значения дерзость?
— Нет, — возразила бабушка.
— Значит, простите… есть такой человек, и он целиком во власти Гиппа?
— Да, друг мой! — ответила бабушка.
Огорченный Трэдльс объяснил нам, что мы больше не имеем власти над Уриа Гиппом и он несомненно, если только сможет, не преминет нанести нам любой ущерб или неприятность.
Бабушка продолжала оставаться спокойной, только несколько слезинок скатилось по ее лицу.
— Вы совершенно правы, — наконец сказала она.
— Было очень предусмотрительно с вашей стороны напомнить об этом.
— Можем ли мы, я или Копперфильд, предпринять что-либо? — мягко спросил Трэдльс.
— Ничего, — ответила бабушка.
— Тысячу раз благодарю вас!
Все это пустая угроза, дорогой мой Трот!
Позовите мистера и миссис Микобер.
И никто ничего не говорите мне!
Сказав это, она разгладила рукой свое платье и, выпрямившись на стуле, стала глядеть на дверь.
— Ну, мистер и миссис Микобер! — обратилась к ним бабушка, когда они вошли.
— Мы обсуждали… простите, что так долго… ваш переезд в Австралию. Вот на чем мы порешили…
И она рассказала им, к величайшему их удовлетворению, что им надлежало узнать. Особенную радость проявил мистер Микобер, предвкушая удовольствие подписать несколько векселей на имя бабушки, и немедленно помчался за вексельными бланками.
Но через пять минут он вернулся, рыдая, в сопровождении чиновника, предъявившего ему к немедленной оплате (под угрозой ареста) вексель Уриа Гиппа.
Заранее готовые к этому, мы тотчас же оплатили вексель, чиновник ушел, а мистер Микобер, сияя, уселся за стол и принялся подписывать векселя. Он проделывал это с таким усердием и восторгом, что было просто забавно смотреть на него.
Так закончился этот вечер.
Мы с бабушкой чувствовали себя измученными горем и утомленными, а завтра нам предстояло ехать обратно в Лондон.
Было решено, что Микоберы последуют за нами, как только распродадут свою обстановку, что дела мистера Уикфильда будут возможно скорее урегулированы Трэдльсом, а тем временем Агнесса приедет в Лондон…
Мы переночевали в милом старом доме. Теперь, когда он был освобожден от присутствия Гиппов, в нем легко дышалось, и я спал в своей прежней комнатке, как человек, вернувшийся домой после кораблекрушения.
На следующий день мы отравились в Лондон, но не ко мне, а к бабушке. Когда мы по-старому сидели с ней одни, перед тем как итти спать, она сказала:
— Трот, вы действительно хотите знать, чем я была озабочена в последнее время?
— Да, бабушка!
Теперь, больше чем когда-либо, я не хотел бы оставаться в стороне, когда вы переживаете какое-нибудь горе или беспокойство.
— У вас самого было достаточно горя, дитя мое, и без моих маленьких огорчений, — нежно сказала бабушка.
— Иного основания скрывать от вас что-либо, Трот, у меня нет.
— Я хорошо знаю это.
А теперь, бабушка, расскажите мне, в чем дело.
— Хотите проехаться со мной завтра утром? — спросила она.
— Конечно.
— Значит, в девять, — сказала бабушка.
— И тогда, дорогой мой, я расскажу вам все, все!
Ровно в девять мы выехали в маленькой коляске в Лондон.
После продолжительной езды по улицам мы остановились у большого госпиталя.
Возле него у самого входа стояли простые погребальные дроги.
Возница узнал бабушку и, по ее знаку, тихо поехал впереди нас.
— Вы понимаете теперь, Трот? — промолвила бабушка.
— Он скончался…
— И скончался в госпитале?
— Да!
Она сидела неподвижно подле меня, но я опять увидел слезы на ее щеках.
— Он и раньше бывал здесь, — начала рассказывать бабушка, — давно уж он болел: его организм последние годы был надломлен.
Недавно, узнав, в каком он состоянии, он просил вызвать меня.