— А сами вы прочли его? — спросил я.
Он с грустным видом кивнул головой.
Я открыл письмо. Вот что было в нем:
«До меня дошло то, что вы поручили передать мне.
Как выразить вам свою благодарность за вашу великую, благословенную доброту!
Слова ваши глубоко запечатлелись в моем сердце.
Там я буду хранить их до конца своих дней.
Они для меня острые тернии, а вместе с тем в них столько утешения!
Я молилась над ними, много молилась… Видя, какие вы оба с дядей, я могу представить себе, каков должен быть господь, и нахожу в себе силы взывать к нему.
Прощайте, дорогой мой, друг мой.
Теперь прощайте навсегда в этом мире!
Если на том свете я получу прощение и, быть может, вновь стану невинным младенцем, тогда увидимся.
Тысячу раз благодарю вас и благословляю!
Прощайте навсегда!»
Таково было это залитое слезами послание.
— Мистер Дэви, могу я сказать ей, что вы не находите в этом письме ничего обидного и так добры, что беретесь передать его? — спросил меня мистер Пиготти, когда я кончил читать.
— Разумеется, — ответил я. — Но, знаете, я думаю…
— Что, мистер Дэви?
— Да думаю побывать в Ярмуте, — сказал я.
— Времени больше, чем надо для того, чтобы до отплытия вашего корабля съездить туда.
А у меня из головы не выходит, до чего одиноко должен сейчас чувствовать себя Хэм. И мне кажется, если я отвезу ему ее письмо, а вы, покидая Англию, сможете сказать племяннице, что оно передано, это должно порадовать их обоих.
Я ведь торжественно обещал этому дорогому, славному малому как можно лучше выполнить его поручение и непременно хочу это довести до конца.
Поездка же для меня ничего не составляет.
Нигде не нахожу я себе места, и проехаться будет мне только полезно.
Да! сегодня же еду в Ярмут.
Хотя мистер Пиготти, беспокоясь обо мне, и пытался отговорить меня от этой поездки, но я видел, что моя идея и ему улыбается, а это еще больше побуждало меня ехать.
По моей просьбе, он сходил в контору дилижансов и взял мне билет на козлах рядом с кучером.
В этот же вечер я пустился в путь по той дороге, по которой мне уж столько раз приходилось ездить при самых разнообразных обстоятельствах.
— Не находите ли вы, что небо какое-то особенное? — спросил я кучера на первой остановке.
— Я не помню, чтобы когда-либо видывал подобное.
— Мне тоже не случалось, сэр, — отозвался кучер.
— Это предвещает сильный ветер.
Как бы вскорости море не натворило много бед.
Небо представляло собой мрачный хаос, в страшном беспорядке неслись по нему тучи, местами похожие на черный дым от горящего сырого дерева. Они громоздились причудливыми глыбами, а между ними виднелись бездонные пропасти. Среди всего этого порой проглядывала, словно перепуганная царящим кругом смятением, луна и, казалось, собиралась стремглав лететь куда-то.
Весь день дул ветер; теперь же он усилился и загудел.
Прошел какой-нибудь час, и небо стало еще мрачнее, а ветер ревел еще яростнее.
Ночью тучи заволокли все небо, стало совсем темно, и ветер превратился в ураган.
Наши лошади едва держались на ногах.
Не раз среди тьмы они или поворачивали в сторону, или останавливались, отказываясь итти дальше, и мы не на шутку боялись, что наш дилижанс вот-вот перевернется.
По временам бил прямо в лицо дождь, похожий на град, и тогда, не имея больше сил бороться со стихией, мы старались укрыться где-нибудь под деревьями или под стеной.
С рассветом буря еще более разъярилась.
Мне случалось бывать в Ярмуте, когда рыбаки говорили, что свирепствует настоящий шторм, но никогда не видел я ничего, сколько-нибудь напоминающего эту бурю.
Мы добрались до Ипсвича, конечно, с большим опозданием. На рыночной площади толпился народ: это жители города повскакивали среди ночи со своих постелей, напуганные грохотом обрушивающихся труб.
Некоторые из них, бывшие во дворе гостиницы, где мы меняли лошадей, нам рассказывали, что ветром сорвало с крыши колокольни громадные свинцовые листы и они, сброшенные в соседний переулок, совсем загородили его.
Рассказывали также, что крестьяне, прибывшие из соседних деревень, видели на дороге вырванные с корнями большие деревья и разметанные по полям скирды хлеба.
Буря же не только не унималась, а, напротив, становилась все яростнее и яростнее.
По мере того как мы пробивались к морю, откуда вырывался ураган, он делался еще более свирепым.
Задолго до того как мы увидели море, мы уже чувствовали на губах его влагу, и оно осыпало нас солеными брызгами.
Вода затопила на несколько миль ярмутскую равнину. Каждая, можно сказать, лужа выступила из берегов и хлестала по колесам нашего дилижанса.
Когда перед нами открылось море, то колоссальные валы у горизонта, вздымавшиеся над пучиной, казались громадными домами и башнями на далеких берегах.