— Мисс Дартль! — умолял я ее.
— Ради Бога!..
— Буду говорить! Молчите вы!.. — крикнула она, сверкнув в мою сторону глазами.
— Смотрите на меня, надменная мать вероломного и надменного сына!
Оплакивайте то, что вы вскормили его, то, что вы испортили его, оплакивайте, что потеряли его! Оплакивайте меня!
Она судорожно сжимала руки и так дрожала всем своим худым, иссохшим телом, что казалось — страсть вот-вот убьет ее.
— Вы не могли простить ему его упрямство! — кричала она.
— Вас оскорблял его надменный характер!
Вы, с вашими седыми волосами, восставали против этих двух его черт, которыми сами же наградили его при рождении! Вы от колыбели делали его таким, каким он был, и не давали ему стать тем, чем он мог бы быть.
Что же, теперь не вознаграждены вы за свои труды?..
— Постыдитесь, мисс Дартль!
Какая жестокость! — крикнул я.
— Нет!
Буду говорить!
Никакая сила не остановит меня!
Я молчала все эти годы. Что же, молчать мне и теперь?
Я любила его сильнее, чем когда-либо любили его вы! — она гордо повернулась к его матери.
— Если бы я была его женой, я рабски исполняла бы все его капризы за одно слово любви в год.
Вы были требовательны, горды, мелочны и эгоистичны.
Моя любовь была бы преданной и вознаградила бы его за все, что он терпел от вас.
Когда он был моложе и чище, он тоже любил меня.
И, в то время, как он был груб с вами, меня он прижимал к своей груди.
Но он унизил меня, он превратил меня в игрушку, в куклу, которую берут или бросают по настроению минуты… Когда мы разошлись с ним, вы не были огорчены.
С того дня я стала для вас обоих чем-то вроде поломанной мебели. Вы забывали, что у меня есть глаза, уши, чувства, воспоминания… Вы стонете?
Оплакивайте то, что вы из него сделали, а не свою любовь!
Я говорю вам: было время, когда я любила его сильнее, чем вы когда-либо любили его!
Она уставилась своими пылающими злобой глазами в застывшее, с остановившимся взором лицо несчастной матери, и, когда у той снова вырвался стон, глаза ее нисколько не смягчились, словно перед ними было не лицо, а портрет.
— Мисс Дартль, — заговорил я, — если вы можете быть до того жестокой и не жалеть этой несчастной матери…
— А кто жалеет меня? — резко отозвалась она.
— Мать сама посеяла это и пусть стонет теперь над тем, что сегодня жнет!
— А если его недостатки… — начал я.
— Его недостатки! — крикнула Роза, заливаясь горючими слезами.
— Кто смеет клеветать на него?
По своим душевным качествам он был в миллион раз выше тех, кого удостаивал своей дружбой.
— Никто не мог любить его больше моего, никто не может сохранить о нем более дорогого воспоминания, чем я, — ответил я, — но я хотел сказать, что если вы не чувствуете сострадания к его матери или если его недостатки… ведь вы сами же с большой горечью отзываетесь о них…
— Это ложь! — крикнула она, начиная рвать свои черные волосы.
— Если его недостатки вы не можете забыть, — продолжал я, — то взгляните на эту несчастную так, словно вы никогда раньше не видели ее, и окажите ей помощь.
Все это время миссис Стирфорт находилась в том же состоянии — неподвижная, застывшая, с устремленным в одну точку взором. Так же время от времени у нее вырывался вздох и беспомощно дергалась голова. Иных признаков жизни она не подавала.
Вдруг мисс Дартль опустилась перед нею на колени и стала ей расстегивать платье.
— Будьте вы прокляты! — крикнула она, оглянувшись на меня со смешанным выражением ярости и горя.
— Будьте прокляты!
Уходите!
Я вышел, но тотчас же вернулся, чтобы позвонить слугам.
Роза, держа в объятиях бесчувственную миссис Стирфорт, плакала над ней, целовала ее, звала ее, прижимала к груди, точно ребенка, всячески стараясь привести ее в себя.
Не боясь больше оставить ее с миссис Стирфорт, я бесшумно вышел и, уходя из дома, поднял слуг на ноги.
Позже я вернулся, и мы уложили тело Джемса в комнате его матери.
Мне сказали, что миссис Стирфорт все в том же состоянии; мисс Дартль ни на минуту не покидает ее. Доктора перепробовали много средств, но напрасно: несчастная мать лежит, как статуя, и лишь время от времени слабо стонет.
Я обошел мрачный дом и закрыл оконные ставни.
Последними закрыл я ставни комнаты, в которой лежал Джемс.
Я прижал к сердцу его ледяную руку, и весь мир казался мне погруженным в мертвое молчание, прерываемое лишь стонами его матери…