Здесь и Луиза.
— Да что вы! — воскликнул я.
— Представьте себе! — подтвердил Трэдльс.
— У нас только три комнаты, но Софи удивительнейшим образом устраивает девочек, и они даже спят со всевозможными удобствами.
Три — в той комнате, а две — в этой.
Я невольно оглянулся в поисках уголка для мистера и миссис Трэдльс.
Мой друг понял меня.
— Ну, как я вам уже говорил, мы умеем мириться с обстоятельствами, — пояснил Трэдльс. — Например, на прошлой неделе мы устраивали себе постели вот здесь на полу.
Но у нас есть еще комната на чердаке (очень славная комнатка, когда до нее доберетесь), и Софи сама оклеила ее обоями, желая сделать мне сюрприз. Теперь это — наша с ней комната.
Прекрасный уголок, да еще с великолепным видом!
— И наконец-то вы счастливы, женаты, дорогой мой Трэдльс! — воскликнул я.
— Как я рад за вас!
— Благодарю вас, дорогой Копперфильд! И мы тут еще раз крепко пожали друг другу руки.
— Я счастлив так, как только может быть счастлив человек! — сияя, проговорил Трэдльс.
— Взгляните-ка… там наш старый друг! (Он с торжествующим видом кивнул в сторону цветочной вазы и подставки). А вот и столик с мраморной доской!
Вся остальная обстановка, как видите, проста и практична.
Что же касается серебра, то у нас в доме даже нет ни одной серебряной чайной ложечки.
— Значит, все должно быть заработано, не так ли? — весело сказал я.
— Совершенно верно, — ответил Трэдльс, — все должно быть заработано.
Конечно, пока у нас есть нечто, имеющее форму чайных ложечек, но оно из белого металла.
— Тем лучше будет блестеть серебро, когда оно появится, — заметил я.
— Именно то, что мы говорим! — воскликнул Трэдльс.
— Видите ли, дорогой Копперфильд, когда я… (здесь он снова таинственно понизил голос)… когда я провел тот процесс, который оказал мне такую услугу в моей адвокатской карьере, я отправился в Девоншир и серьезно поговорил наедине с преподобным Горацием.
Я подчеркнул тот факт, что Софи, — она, уверяю вас, Копперфильд, самое милое существо…
— Не сомневаюсь в этом, — перебил я его.
— Действительно, она такова, — продолжал Трэдльс.
— Но, боюсь, я отвлекся от своей темы.
Ведь я упомянул о преподобном Горации?
— Да, вы сказали, что подчеркнули тот факт…
— Совершенно верно: тот факт, что мы с Софи уже давно помолвлены и что она, с разрешения родителей, будет более чем довольна выйти за меня… Одним словом, — докончил он со своей прежней открытой улыбкой, — готова выйти и с чайными ложечками из белого металла.
Hу, прекрасно!
Я предложил тут преподобному Горацию… (Великолепнейший священник, скажу я вам, Копперфильд, и должен бы быть епископом или, по крайней мере, получать достаточный оклад для безбедной жизни). Итак, я предложил ему, что мы с Софи обвенчаемся, как только я добьюсь дохода в двести пятьдесят фунтов стерлингов и буду иметь шансы на такой же или несколько больший доход в следующем году, да к тому же, еще смогу, хотя и просто, обставить небольшую квартирку.
Я взял на себя смелость напомнить ему, что мы терпеливо ожидаем уже много лет и что если Софи чрезвычайно полезна в доме, то это не должно было бы служить в глазах любящих ее родителей помехой для устройства ее личной жизни.
— Конечно, не должно было бы, — согласился я.
— Я рад, что вы такого же мнения, Копперфильд, ибо, не касаясь преподобного Горация, я считаю, что родители, братья и прочие иногда довольно эгоистичны в таких случаях.
Ну, я также указал ему, что горячо желаю быть полезным всему семейству, и если я сделаю карьеру, а что-нибудь случится с ним, преподобным Горацием…
— Понимаю, — вставил я.
— …или с миссис Крюлер, то для меня будет счастьем заменить девочкам отца.
Он удивительно отозвался на мои слова, сказал очень много для меня лестного и взялся добиться согласия миссис Крюлер.
Очень трудно пришлось им с ней: она сильно огорчилась, и это подействовало сначала на ее ноги, затем на грудь и наконец на голову.
Она, как я уже говорил вам, превосходная женщина, но не всегда владеет своими членами.
Стоит ей взволноваться чем-либо, как это сейчас же отражается на ее ногах. А здесь пошло и дальше — на грудь и на голову, словом, это самым ужасным образом повлияло на весь организм.
Однако неустанная заботливость и нежность поставили ее на ноги, — и вот мы уже шесть недель, как женаты.
Вы не имеете представления, Копперфильд, каким чудовищем почувствовал себя я, когда увидел, что все семейство заливается слезами и падает в обморок.
Миссис Крюлер не пускала меня к себе на глаза до самого нашего отъездеда: она все не могла простить мне, что я лишаю ее дочери. Но она — доброе создание и позже все-таки простила.
Не далее как сегодня утром я от нее получил чудесное письмо.
— Одним словом, дорогой мой друг, — сказал я, — вы добились счастья, которого заслуживаете.
— О, вы ко мне пристрастны! — рассмеялся Трэдльс.
— Но мне действительно можно позавидовать!
Я упорно работаю и без конца изучаю законы.