Встаю я ежедневно в пять часов утра и ничего не имею против этого.
Днем я прячу девочек, а вечером веселюсь с ними.
И, поверьте мне, я весьма огорчен тем, что они скоро уезжают домой… Но вот и они! — сказал Трэдльс, обрывая свой шопот и повышая голос.
— Позвольте вас познакомить: мистер Копперфильд, мисс Каролина, мисс Сарра, мисс Луиза, Маргарет и Люси!
Это был чудесный букет роз — такой свежий и здоровый вид имели барышни.
Все они были прехорошенькие, а мисс Каролина — настоящая красавица. Но в ясных глазах Софи светилось столько чего-то милого, веселого и задушевного, что я понял: мой друг не ошибся в своем выборе.
Мы все сели вокруг камина. Тем временем разбитной малый (я догадался, что он тогда так запыхался, спешно раскладывая для виду бумаги) очистил стол от бумаг и расставил на нем чайные принадлежности, после чего он ушел спать, сильно хлопнув за собой выходной дверью, а миссис Трэдльс спокойно и весело принялась готовить чай и поджаривать хлеб в камине.
Занимаясь этим, она рассказала мне, что видела Агнессу.
Том возил ее во время свадебного путешествия в Кент, где она побывала также у моей бабушки. Обе они, и бабушка и Агнесса, были здоровы и не переставая говорили только обо мне, и Том, она была уверена, во время моего отсутствия все думал обо мне.
Как видно, Том был для своей супруги авторитетом во всем, был ее идолом, и ничто никогда не смогло бы свергнуть Тома с того пьедестала доверия, любви и почитания, который она ему воздвигла в своем сердце.
Мне очень нравилось, с каким почтением относилась чета Трэдльсов к «Красавице».
Не думаю, чтобы я считал это очень разумным, но это было восхитительно и так соответствовало их характерам.
Если Трэдльс когда-либо и жалел о том, что еще не заработал на серебряные чайные ложечки, то, не сомневаюсь, лишь в тот момент, когда он подавал Красавице чай.
А его кроткая жена, я убежден, могла бы отстоять себя только как сестра Красавицы.
То, что мне казалось в Красавице капризами, избалованностью, явно рассматривалось Трэдльсом и его женой как проявление права первенства, как нечто, что было дано ей самой природой.
Родись Красавица царицей улья, а чета Трэдльс — рабочими пчелами, они не могли бы чувствовать ее превосходство больше, чем теперь.
Меня очаровывала доброта, с какой они забывали себя.
То, что они так гордились этими «девочками» и выполняли все их прихоти, было в моих глазах наилучшим доказательством их собственных достоинств.
Каждые пять минут какая-нибудь из своячениц Трэдльса просила его принести одно, отнести другое, поставить вверх или вниз третье, разыскать или достать что-либо.
Точно так же не могли они обойтись и без Софи.
Если у кого-нибудь растрепались волосы — никто, кроме Софи, не мог привести их в порядок.
Кто либо из них забывал мотив песенки, название какого-нибудь места в Девоншире только Софи могла вспомнить все это.
Нужно было написать о чем-либо домой — это можно было доверить только Софи.
«Девочки» были здесь полными хозяевами, а Софи и Трэдльс прислуживали им.
И в то же время, при всех своих требованиях, сестры проявляли большую нежность и уважение к Софи и к Трэдльсу.
Я уверен, что ни одна столь взъерошенная голова и вообще никакая голова не бывала осыпана таким градом поцелуев, как его, когда я с ними простился и Трэдльс пошел провожать меня в гостиницу.
Долго еще после того, как я, пожелав Трэдльсу доброй ночи, пришел к себе, я с удовольствием вспоминал эту сцену.
Усевшись перед горящим камином в кафе-ресторане Грэя, я на свободе стал думать о счастье Трэдльса. Но постепенно в пламени камина предо мной стали проходить одна за другой картины моего собственного прошлого… Теперь я мог думать об этом прошлом с грустью, но без горечи, а в будущее смотреть без уныния.
В сущности, у меня не было больше семейного очага.
Ту, которой я мог бы внушить более нежную любовь, я приучил быть сестрой.
Она выйдет замуж, другие предъявят права на ее нежность, и она никогда не узнает о любви, распустившейся в моем сердце.
Было лишь справедливо, что я нес последствия своего безрассудного увлечения; я пожинал то, то посеял.
Я сидел и думал, действительно ли мое сердце готово к этому, смогу ли я вынести все и спокойно сохранить в ее доме то место, какое она занимала в моем? Вдруг глаза мои остановились на лице, которое как будто могло появиться только в пламени камина, вызвавшем во мне столько воспоминаний прошлого.
Маленький доктор Чиллип, оказавший мне добрые услуги при моем появлении в этом мире, сидел, читая газету, в противоположном углу кафе-ресторана.
Прошло немало лет, но этот мирный, мягкий, спокойный человечек так мало изменился, что, казалось мне, выглядел почти так же, как в тот день, когда, сидя в нашей гостиной, он ожидал моего рождения.
Мистер Чиллип покинул Блондерстон шесть или семь лет назад, и с тех пор я его не видал.
Он безмятежно читал газету, склонив свою маленькую голову набок, а возле него стоял стакан горячего глинтвейна.
Вид у него был такой, словно он готов просить извинения даже у газеты за то, что осмеливается читать ее.
Я подошел к нему со словами:
— Как поживаете, мистер Чиллип?
Он был смущен неожиданным приветствием совершенно незнакомого для него человека и, как всегда, тихо ответил:
— Благодарю вас, сэр! Вы очень добры!
Благодарю вас!
Надеюсь, и вы в добром здравии?
— Вы не узнаете меня? — спросил я.
— Видите ли, сэр, — ответил мистер Чиллип с очень мягкой улыбкой, покачивая головой, у меня такое впечатление, что ваше лицо мне как будто знакомо, но я действительно не могу вспомнить ваше имя, сэр.
— А между тем это имя вы знали задолго до того, как я сам узнал его, — ответил я.
— В самом деле, сэр? — проговорил мистер Чиллип.
— Возможно ли, что я имел честь, сэр, быть при исполнении своих обязанностей, когда…
— Да, — сказал я.